Лоренс Стерн. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена



^TТОМ ПЕРВЫЙ^U

Tarassei touV СAuJrwpouV ou ta Pragmata,
СAlla ta peri twn Pragmatwn Dogmata

{* Людей страшат не дела, а лишь мнения об этих делах (греч.).}

ДОСТОЧТИМОМУ МИСТЕРУ ПИТТУ

Сэр,

Никогда еще бедняга-писатель не возлагал меньше надежд на свое посвящение, чем возлагаю я; ведь оно написано в глухом углу нашего королевства, в уединенном доме под соломенной крышей, где я живу в постоянных усилиях веселостью оградить себя от недомоганий, причиняемых плохим здоровьем, и других жизненных зол, будучи твердо убежден, что каждый раз, когда мы улыбаемся, а тем более когда смеемся, - улыбка наша и смех кое-что прибавляют к недолгой нашей жизни.
Покорно прошу вас, сэр, оказать этой книге честь, взяв ее (не под защиту свою, она сама за себя постоит, но) с собой в деревню, и если мне когда-нибудь доведется услышать, что там она вызвала у вас улыбку, или можно будет предположить, что в тяжелую минуту она вас развлекла, я буду считать себя столь же счастливым, как министр, или, может быть, даже счастливее всех министров (за одним только исключением), о которых я когда-либо читал или слышал.
Пребываю, великий муж
и (что более к вашей чести) добрый человек,
вашим благожелателем и почтительнейшим
соотечественником,
АВТОР


^TГЛАВА I^U

Я бы желал, чтобы отец мой или мать, а то и оба они вместе, - ведь обязанность эта лежала одинаково на них обоих, - поразмыслили над тем, что они делают в то время, когда они меня зачинали. Если бы они должным образом подумали, сколь многое зависит от того, чем они тогда были заняты, - и что дело тут не только в произведении на свет разумного существа, но что, по всей вероятности, его счастливое телосложение и темперамент, быть может, его дарования и самый склад его ума - и даже, почем знать, судьба всего его рода - определяются их собственной натурой и самочувствием - - если бы они, должным образом все это взвесив и обдумав, соответственно поступили, - - то, я твердо убежден, я занимал бы совсем иное положение в свете, чем то, в котором читатель, вероятно, меня увидит. Право же, добрые люди, это вовсе не такая маловажная вещь, как многие из вас думают; все вы, полагаю, слышали о жизненных духах, о том, как они передаются от отца к сыну, и т. д. и т. д. - и многое другое на этот счет. Так вот, поверьте моему слову, девять десятых умных вещей и глупостей, которые творятся человеком, девять десятых его успехов и неудач на этом свете зависят от движений и деятельности названных духов, от разнообразных путей и направлений, по которым вы их посылаете, так что, когда они пущены в ход, - правильно или неправильно, безразлично, - они в суматохе несутся вперед, как угорелые, и, следуя вновь и вновь по одному и тому же пути, быстро обращают его в проторенную дорогу, ровную и гладкую, как садовая аллея, с которой, когда они к ней привыкнут, сам черт подчас не в силах их сбить.
- _Послушайте, дорогой_, - произнесла моя мать, - _вы не забыли завести часы? - Господи боже_! - воскликнул отец в сердцах, стараясь в то же время приглушить свой голос, - _бывало ли когда-нибудь с сотворения мира_, чтобы женщина прерывала мужчину таким дурацким вопросом? - Что же, скажите, разумел ваш батюшка? - - Ничего.


^TГЛАВА II^U

- - Но я положительно не вижу ничего ни хорошего, ни дурного в этом вопросе. - - Но позвольте вам сказать, сэр, что он по меньшей мере был чрезвычайно неуместен, - потому что разогнал и рассеял жизненных духов, обязанностью которых было сопровождать _ГОМУНКУЛА_, идя с ним рука об руку, чтобы в целости доставить к месту, назначенному для его приема.
_Гомункул_, сэр, в каком бы жалком и смешном свете он ни представлялся в наш легкомысленный век взорам глупости и предубеждения, - на взгляд разума, при научном подходе к делу, признается _существом_, огражденным принадлежащими ему правами. - - Философы ничтожно малого, которые, кстати сказать, обладают наиболее широкими умами (так что душа их обратно пропорциональна их интересам), неопровержимо нам доказывают, что _гомункул_ создан той же рукой, - повинуется тем же законам природы, - наделен теми же свойствами и способностью к передвижению, как и мы; - - что, как и мы, он состоит из кожи, волос, жира, мяса, вен, артерий, связок, нервов, хрящей, костей, костного и головного мозга, желез, половых органов, крови, флегмы, желчи и сочленений; - - - является существом столь же деятельным - и во всех отношениях точно таким же нашим ближним, как английский лорд-канцлер. Ему можно оказать услуги, можно его обидеть, - можно дать ему удовлетворение; словом, ему присущи все притязания и права, которые Туллий, Пуфендорф и лучшие писатели-моралисты признают вытекающими из человеческого достоинства и отношений между людьми.
А что, сэр, если в дороге с ним, одиноким, приключится какое-нибудь несчастье? - - или если от страха перед несчастьем, естественного в столь юном путешественнике, паренек мой достигнет места своего назначения в самом жалком виде, - - вконец измотав свою мышечную и мужскую силу, - приведя в неописуемое волнение собственных жизненных духов, - и если в таком плачевном состоянии расстройства нервов он пролежит девять долгих, долгих месяцев сряду, находясь во власти внезапных страхов или мрачных сновидений и картин фантазии? Страшно подумать, какой богатой почвой послужило бы все это для тысячи слабостей, телесных и душевных, от которых потом не могло бы окончательно его вылечить никакое искусство врача или философа.


^TГЛАВА III^U

Приведенным анекдотом обязан я моему дяде, мистеру Тоби Шенди, которому отец мой, превосходный натурфилософ, очень увлекавшийся тонкими рассуждениями о ничтожнейших предметах, часто горько жаловался на причиненный мне ущерб; в особенности же один раз, как хорошо помнил дядя Тоби, когда отец обратил внимание на странную косолапость (собственные его слова) моей манеры пускать волчок; разъяснив принципы, по которым я это делал, - старик покачал головой и юном, выражавшим скорее огорчение, чем упрек, - сказал, что все это давно уже чуяло его сердце и что как теперешнее, так и тысяча других наблюдений твердо его убеждают в том, что никогда я не буду думать и вести себя подобно другим детям. - - _Но, увы_! - продолжал он, снова покачав головой и утирая слезу, катившуюся по его щеке, - _несчастья моего Тристрама начались еще за девять месяцев до его появления на свет_.
Моя мать, сидевшая рядом, подняла глаза, - но так же мало поняла то, что хотел сказать отец, как ее спина, - зато мой дядя, мистер Тоби Шенди, который много раз уже слышал об этом, понял отца прекрасно.


^TГЛАВА IV^U

Я знаю, что есть на свете читатели, - как и множество других добрых людей, вовсе ничего не читающих, - которые до тех пор не успокоятся, пока вы их не посвятите от начала до конца в тайны всего, что вас касается.
Только во внимание к этой их прихоти и потому, что я по природе не способен обмануть чьи-либо ожидания, я и углубился в такие подробности. А так как моя жизнь и мнения, вероятно, произведут некоторый шум в свете и, если предположения мои правильны, будут иметь успех среди людей всех званий, профессий и толков, - будут читаться не меньше, чем сам "Путь паломника", - пока им напоследок не выпадет участь, которой Монтень опасался для своих "Опытов", а именно- валяться на окнах гостиных, - то я считаю необходимым уделить немного внимания каждому по очереди и, следовательно, должен извиниться за то, что буду еще некоторое время следовать по избранному мной пути. Словом, я очень доволен, что начал историю моей жизни так, как я это сделал, и могу рассказывать в ней обо всем, как говорит Гораций, ab ovo.
Гораций, я знаю, не рекомендует этого приема; но почтенный этот муж говорит только об эпической поэме или о трагедии (забыл, о чем именно);- - а если это, помимо всего прочего, и не так, прошу у мистера Горация извинения, - ибо в книге, к которой я приступил, я не намерен стеснять себя никакими правилами, будь то даже правила Горация.
А тем читателям, у которых нет желания углубляться в подобные вещи, я не могу дать лучшего совета, как предложить им пропустить остающуюся часть этой главы; ибо я заранее объявляю, что она написана только для людей пытливых и любознательных.
- - - - - Затворите двери. - - - - - Я был зачат в ночь с первого воскресенья на первый понедельник месяца марта, лета господня тысяча семьсот восемнадцатого. На этот счет у меня нет никаких сомнений. - А столь подробными сведениями относительно события, совершившегося до моего рождения, обязан я другому маленькому анекдоту, известному только в нашей семье, но ныне оглашаемому для лучшего уяснения этого пункта.
Надо вам сказать, что отец мой, который первоначально вел торговлю с Турцией, но несколько лет назад оставил дела, чтобы поселиться в родовом поместье в графстве *** и окончить там дни свои, - отец мой, полагаю, был одним из пунктуальнейших людей на свете во всем, как в делах своих, так и в развлечениях. Вот образчик его крайней точности, рабом которой он поистине был: уже много лет как он взял себе за правило в первый воскресный вечер каждого месяца, от начала и до конца года, - с такой же неукоснительностью, с какой наступал воскресный вечер, - - собственноручно заводить большие часы, стоявшие у нас на верхней площадке черной лестницы. - А так как в пору, о которой я завел речь, ему шел шестой десяток, - то он мало-помалу перенес на этот вечер также и некоторые другие незначительные семейные дела; чтобы, как он часто говаривал дяде Тоби, отделаться от них всех сразу и чтобы они больше ему не докучали и не беспокоили его до конца месяца.
Но в этой пунктуальности была одна неприятная сторона, которая особенно больно сказалась на мне и последствия которой, боюсь, я буду чувствовать до самой могилы, а именно: благодаря несчастной ассоциации идей, которые в действительности ничем между собой не связаны, бедная моя мать не могла слышать, как заводятся названные часы, - без того, чтобы ей сейчас же не приходили в голову мысли о кое-каких других вещах, - и vice versa {Наоборот (лат.).}. Это странное сочетание представлений, как утверждает проницательный Локк, несомненно понимавший природу таких вещей лучше, чем другие люди, породило больше нелепых поступков, чем какие угодно другие причины для недоразумений.
Но это мимоходом.
Далее, из одной заметки в моей записной книжке, лежащей на столе передо мной, явствует, что "в день Благовещения, приходившийся на 25-е число того самого месяца, которым я помечаю мое зачатие, отец мой отправился в Лондон с моим старшим братом Бобби, чтобы определить его в Вестминстерскую школу", а так как тот же источник свидетельствует, "что он вернулся к своей жене и семейству только на _второй неделе_ мая", - то событие устанавливается почти с полной достоверностью. Впрочем, сказанное в начале следующей главы исключает на этот счет всякие сомнения.
- - - Но скажите, пожалуйста, сэр, что делал ваш папаша в течение всего декабря, января и февраля? - Извольте, мадам, - все это время у него был приступ ишиаса.


^TГЛАВА V^U

Пятого ноября 1718 года, то есть ровно через девять календарных месяцев после вышеустановленной даты, с точностью, которая удовлетворила бы резонные ожидания самого придирчивого мужа, - я, Тристрам Шенди, джентльмен, появился на свет на нашей шелудивой и злосчастной земле. - Я бы предпочел родиться на Луне или на какой-нибудь из планет (только не на Юпитере и не на Сатурне, потому что совершенно не переношу холода); ведь ни на одной из них (не поручусь, впрочем, за Венеру) мне заведомо не могло бы прийтись хуже, чем на нашей грязной, дрянной планете, - которую я по совести считаю, чтобы не сказать хуже, сделанной из оскребков и обрезков всех прочих; - - она, правда, достаточно хороша для тех, кто на ней родился с большим именем или с большим состоянием или кому удалось быть призванным на общественные посты и должности, дающие почет или власть; - но это ко мне не относится; - - а так как каждый склонен судить о ярмарке по собственной выручке, - то я снова и снова объявляю землю дряннейшим из когда-либо созданных миров; - ведь, по чистой совести, могу сказать, что с той поры, как я впервые втянул в грудь воздух, и до сего часа, когда я едва в силах дышать вообще, по причине астмы, схваченной во время катанья на коньках против ветра во Фландрии, - я постоянно был игрушкой так называемой Фортуны; и хоть я не стану понапрасну пенять на нее, говоря, будто когда-нибудь она дала мне почувствовать тяжесть большого или из ряда вон выходящего горя, - все-таки, проявляя величайшую снисходительность, должен засвидетельствовать, что во все периоды моей жизни, на всех путях и перепутьях, где только она могла подступить ко мне, эта немилостивая владычица насылала на меня кучу самых прискорбных злоключений и невзгод, какие только выпадали на долю маленького _героя_.


^TГЛАВА VI^U

В начале предыдущей главы я вам точно сообщил, _когда_ я родился, - но я вам не сообщил, _как_ это произошло. _Нет_; частность эта припасена целиком для отдельной главы; - кроме того, сэр, поскольку мы с вами люди в некотором роде совершенно чужие друг другу, было бы неудобно выложить вам сразу слишком много касающихся меня подробностей. - Вам придется чуточку потерпеть. Я затеял, видите ли, описать не только жизнь мою, но также и мои мнения, в надежде и в ожидании, что, узнав из первой мой характер и уяснив, что я за человек, вы почувствуете больше вкуса к последним. Когда вы побудете со мною дольше, легкое знакомство, которое мы сейчас завязываем, перейдет в короткие отношения, а последние, если кто-нибудь из нас не сделает какой-нибудь оплошности, закончатся дружбой. - - О diem praeclarum! {О славный день! (лат.)} - тогда ни одна мелочь, если она меня касается, не покажется вам пустой или рассказ о ней - скучным. Поэтому, дорогой друг и спутник, если вы найдете, что в начале моего повествования я несколько сдержан, - будьте ко мне снисходительны, - позвольте мне продолжать и вести рассказ по-своему, - - и если мне случится время от времени порезвиться дорогой - или порой надеть на минутку-другую шутовской колпак с колокольчиком, - не убегайте, - но любезно вообразите во мне немного больше мудрости, чем то кажется с виду, - и смейтесь со мной или надо мной, пока мы будем медленно трусить дальше; словом, делайте что угодно, - только не теряйте терпения.


^TГЛАВА VII^U

В той же деревне, где жили мои отец и мать, жила повивальная бабка, сухощавая, честная, заботливая, домовитая, добрая старуха, которая с помощью малой толики простого здравого смысла и многолетней обширной практики, в которой она всегда полагалась не столько на собственные усилия, сколько на госпожу Природу, - приобрела в своем деле немалую известность в свете; - только я должен сейчас же довести до сведения вашей милости, что словом _свет_ я здесь обозначаю не весь круг большого света, а лишь вписанный в него маленький? кружок около четырех английских миль в диаметре, центром которого служил домик нашей доброй старухи. - - На сорок седьмом году жизни она осталась вдовой, без всяких средств, с тремя или четырьмя маленькими детьми, и так как была она в то время женщиной степенного вида, приличного поведения, - немногоречивой и к тому же возбуждавшей сострадание: безропотность, с которой она переносила свое горе, тем громче взывала к дружеской поддержке, - то над ней сжалилась жена приходского священника: последняя давно уже сетовала на неудобство, которое долгие годы приходилось терпеть пастве ее мужа, не имевшей возможности достать повивальную бабку, даже в самом крайнем случае, ближе, чем за шесть или семь миль, каковые семь миль в темные ночи и при скверных дорогах, - местность кругом представляла сплошь вязкую глину, - обращались почти в четырнадцать, что было иногда равносильно полному отсутствию на свете всяких повивальных бабок; вот сердобольной даме и пришло на ум, каким было бы благодеянием для всего прихода и особенно для бедной вдовы немного подучить ее повивальному искусству, чтобы она могла им кормиться. А так как ни одна женщина поблизости не могла бы привести этот план в исполнение лучше, чем его составительница, то жена священника самоотверженно сама взялась за дело и, благодаря своему влиянию на женскую часть прихода, без особого труда довела его до конца. По правде говоря, священник тоже принял участие в этом предприятии и, чтобы устроить все как полагается, то есть предоставить бедной женщине законные права на занятие делом, которому она обучалась у его жены, - - с большой готовностью заплатил судебные пошлины за патент, составившие в общем восемнадцать шиллингов и четыре пенса; так что с помощью обоих супругов добрая женщина действительно и несомненно была введена в обязанности своей должности со всеми связанными с нею _правами, принадлежностями и полномочиями какого бы то ни было рода_.
Эти последние слова, надо вам сказать, не совпадали со старинной формулой, по которой обыкновенно составлялись такие патенты, привилегии и свидетельства, до сих пор выдававшиеся в подобных случаях сословию повивальных бабок. Они следовали изящной формуле Дидия его собственного изобретения; чувствуя необыкновенное пристрастие ломать и создавать заново всевозможные вещи подобного рода, он не только придумал эту тонкую поправку, но еще и уговорил многих, давно уже дипломированных, матрон из окрестных мест вновь представить свои патенты для внесения в них своей выдумки.
Признаться, никогда подобные причуды Дидия не возбуждали во мне зависти, - - но у каждого свой вкус. Разве для доктора Кунастрокия, этого великого человека, не было величайшим удовольствием на свете расчесывать в часы досуга ослиные хвосты и выдергивать зубами поседевшие волоски, хотя в кармане у него всегда лежали щипчики? Да, сэр, если уж на то пошло, разве не было у мудрейших людей всех времен, не исключая самого Соломона, - разве не было у каждого из них своего _конька:_ скаковых лошадей, - монет и ракушек, барабанов и труб, скрипок, палитр, - - коконов и бабочек? - и покуда человек тихо и мирно скачет на своем _коньке_ по большой дороге и не принуждает ни вас, ни меня сесть вместе с ним на этого конька, - - - скажите на милость, сэр, какое нам или мне дело до этого?


^TГЛАВА VIII^U

De gustibus non est disputandum {О вкусах не спорят (лат.).}, - это значит, что о коньках не следует спорить; сам я редко это делаю, да и не мог бы сделать пристойным образом, будь я даже их заклятым врагом; ведь и мне случается порой, в иные фазы луны, бывать и скрипачом и живописцем, смотря по тому, какая муха меня укусит; да будет вам известно, что я сам держу пару лошадок, на которых по очереди (мне все равно, кто об этом знает) частенько выезжаю погулять и подышать воздухом; - иногда даже, к стыду моему надо сознаться, я предпринимаю несколько более продолжительные прогулки, чем следовало бы на взгляд мудреца. Но все дело в том, что я не мудрец; - - - и, кроме того, человек настолько незначительный, что совершенно не важно, чем я занимаюсь; вот почему я редко волнуюсь или кипячусь по этому поводу, и покой мой не очень нарушается, когда я вижу таких важных господ и высоких особ, как нижеследующие, - таких, например, как милорды А, Б, В, Г, Д, Е, Ж, 3, И, К, Л, M, H, О, П и так далее, всех подряд сидящими на своих различных коньках; - иные из них, отпустив стремена, движутся важным размеренным шагом, - - - другие, напротив, подогнув ноги к самому подбородку, с хлыстом в зубах, во весь опор мчатся, как пестрые жокеи-чертенята верхом на неприкаянных душах, - - -точно они решили сломать себе шею. - Тем лучше, - говорю я себе; - ведь если случится самое худшее, свет отлично без них обойдется; - а что касается остальных, - - - что ж, - - - помоги им бог, - - пусть себе катаются, я им мешать не буду; ведь если их сиятельства будут выбиты из седла сегодня вечером, - -ставлю десять против одного, что до наступления утра многие из них окажутся верхом на еще худших конях.
Таким образом, ни одна из этих странностей не способна нарушить мои покой. - - - Но есть случай, который, признаться, меня смущает, - именно, когда я вижу человека, рожденного для великих дел и, что служит еще больше к его чести, по природе своей всегда расположенного делать добро; - - когда я вижу человека, подобного вам, милорд, убеждения и поступки которого столь же чисты и благородны, как и его кровь, - и без которого по этой причине ни на мгновение не может обойтись развращенный свет; - когда я вижу, милорд, такого человека разъезжающим на своем коньке хотя бы минутой дольше срока, положенного ему моей любовью к родной стране и моей заботой о его славе, - то я, милорд, перестаю быть философом и в первом порыве благородного гнева посылаю к черту его _конька_ со всеми коньками на свете.

Милорд,

Я утверждаю, что эти строки являются посвящением, несмотря на всю его необычайность в трех самых существенных отношениях: в отношении содержания, формы и отведенного ему места; прошу вас поэтому принять его как таковое и дозволить мне почтительнейше положить его к ногам вашего сиятельства, - если вы на них стоите, - что в вашей власти, когда вам угодно, - и что бывает, милорд, каждый раз, когда для этого представляется повод и, смею прибавить, всегда дает наилучшие результаты.

Милорд,
вашего сиятельства покорнейший,
преданнейший
и нижайший слуга,
Тристрам Шенди.


^TГЛАВА IX^U

Торжественно довожу до всеобщего сведения, что вышеприведенное посвящение не предназначалось ни для какого принца, прелата, папы или государя, - герцога, маркиза, графа, виконта или барона нашей или другой христианской страны; - - а также не продавалось до сих пор на улицах и не предлагалось ни великим, ни малым людям ни публично, ни частным образом, ни прямо, ни косвенно; но является подлинно девственным посвящением, к которому не прикасалась еще ни одна живая душа.
Я так подробно останавливаюсь на этом пункте просто для того, чтобы устранить всякие нарекания или возражения против способа, каким я собираюсь извлечь из него побольше выгоды, а именно - пустив его честно в продажу с публичного торга; что я теперь и делаю.
Каждый автор отстаивает себя по-своему; - что до меня, то я терпеть не могу торговаться и препираться из-за нескольких гиней в темных передних, - и с самого начала решил про себя действовать с великими мира сего прямо и открыто, в надежде, что я таким образом всего лучше преуспею.
Итак, если во владениях его величества есть герцог, маркиз, граф, виконт пли барон, который бы нуждался в складном, изящном посвящении и которому подошло бы вышеприведенное (кстати сказать, если оно мало-мальски не подойдет, я его оставлю у себя), - - оно к его услугам за пятьдесят гиней; - - что, уверяю вас, на двадцать гиней дешевле, чем за него взял бы любой человек с дарованием.
Если вы еще раз внимательно его прочитаете, милорд, то убедитесь, что в нем вовсе нет грубой лести, как в других посвящениях. Замысел его, как видите, ваше сиятельство, превосходный, - краски прозрачные, - рисунок недурной, - или, если говорить более ученым языком - и оценивать мое произведение по принятой у живописцев 20-балльной системе, - - то я думаю, милорд, что за контуры мне можно будет поставить 12, - за композицию 9, - за краски 6, - за экспрессию 13 с половиной, - а за замысел, - если предположить, милорд, что я понимаю свой _замысел_ и что безусловно совершенный замысел оценивается цифрой 20, - я считаю, нельзя поставить меньше чем 19. Помимо всего этого - произведение мое отличается соответствием частей, и темные штрихи _конька_ (который является фигурой второстепенной и служит как бы фоном для целого) чрезвычайно усиливают светлые тона, сосредоточенные на лице вашего сиятельства, и чудесно его оттеняют; - кроме того, на tout ensemble {На всем в целом (франц.).} лежит печать оригинальности.
Будьте добры, досточтимый милорд, распорядиться, чтобы названная сумма была выплачена мистеру Додсли для вручения автору, и я позабочусь о том, чтобы в следующем издании глава эта была вычеркнута, а титулы, отличия, гербы и добрые дела вашего сиятельства помещены были в начале предыдущей главы, которая целиком, от слов: de gustibus non est disputandum - вместе со всем, что говорится в этой книге о _коньках_, но не больше, должна рассматриваться как посвящение вашему сиятельству. - Остальное посвящаю я Луне, которая, кстати сказать, из всех мыслимых _патронов_ или _матрон_ наиболее способна дать книге моей ход и свести от нее с ума весь свет.

_Светлая богиня_,

если ты не слишком занята делами _Кандида_ и мисс _Кунигунды_, - возьми под свое покровительство также _Тристрама Шенди_.


^TГЛАВА X^U

Можно ли было считать хотя бы скромной заслугой помощь, оказанную повивальной бабке, и кому эта заслуга по праву принадлежала, - с первого взгляда представляется мало существенным для нашего рассказа; - - верно, однако же, то, что в то время честь эта была целиком приписана вышеупомянутой даме, жене священника. Но я, хоть убей, не могу отказаться от мысли, что и сам священник, пусть даже не ему первому пришел в голову весь этот план, - тем не менее, поскольку он принял в нем сердечное участие, как только был в него посвящен, и охотно отдал деньги, чтобы привести его в исполнение, - что священник, повторяю, тоже имел право на некоторую долю хвалы, - если только ему не принадлежала добрая половина всей чести этого дела.
Свету угодно было в то время решить иначе.
Отложите в сторону книгу, и я дам вам полдня сроку на скольюянибудъ удовлетворительное объяснение такого поведения света.
Извольте же знать, что лет за пять до так обстоятельно рассказанной вам истории с патентом повивальной бабки - священник, о котором мы ведем речь, сделал себя притчей во языцех окрестного населения, нарушив всякие приличия в отношении себя, своего положения и своего сана; - - - он никогда не показывался верхом иначе, как на тощем, жалком одре, стоившем не больше одного фунта пятнадцати шиллингов; конь этот, чтобы сократить его описание, был вылитый брат _Росинанта_ - так далеко простиралось между ними семейное сходство; ибо он решительно во всем подходил под описание коня ламанчского рыцаря, - с тем лишь различием, что, насколько мне помнится, нигде не сказано, чтобы _Росинант_ страдал запалом; кроме того, _Росинант_, по счастливой привилегии большинства испанских коней, тучных и тощих, - был несомненно конем во всех отношениях.
Я очень хорошо знаю, что конь героя был конем целомудренным, и это, может быть, дало повод для противоположного мнения; однако столь же достоверно и то, что воздержание Росинанта (как это можно заключить из приключения с ингуасскими погонщиками) проистекало не от какого-нибудь телесного недостатка или иной подобной причины, но единственно от умеренности и спокойного течения его крови. - И позвольте вам заметить, мадам, что на свете сплошь и рядом бывает целомудренное поведение, в пользу которого вы больше ничего не скажете, как ни старайтесь.
Но как бы там ни было, раз я поставил себе целью быть совершенно беспристрастным в отношении каждой твари, выведенной на сцену этого драматического произведения, - я не мог умолчать об указанном различии в пользу коня Дон Кихота; - - во всех прочих отношениях конь священника, повторяю, был совершенным подобием Росинанта, - эта тощая, эта сухопарая, эта жалкая кляча пришлась бы под стать самому _Смирению_.
По мнению кое-каких людей недалекого ума, священник располагал полной возможностью принарядить своего коня; - ему принадлежало очень красивое кавалерийское седло, подбитое зеленым плюшем и украшенное двойным рядом гвоздей с серебряными шляпками, да пара блестящих медных стремян и вполне подходящий чепрак первосортного серого сукна с черной каймой по краям, заканчивающейся густой черной шелковой бахромой, poudre d'or {С золотой ниткой (франц.).}, - все это он приобрел в гордую весну своей жизни вместе с большой чеканной уздечкой, разукрашенной как полагается. - - Но, не желая делать свою лошадь посмешищем, он повесил все эти побрякушки за дверью своего рабочего кабинета и благоразумно снабдил ее вместо них такой уздечкой и таким седлом, которые в точности соответствовали внешности и цене его скакуна.
Во время своих поездок в таком виде по приходу и в гости к соседним помещикам священник - вы это легко поймете - имел случай слышать и видеть довольно много вещей, которые не давали ржаветь его философии. Сказать по правде, он не мог показаться ни в одной деревне, не привлекая к себе внимания всех ее обитателей, от мала до велика. - - Работа останавливалась, когда он проезжал, - бадья повисала в воздух на середине колодца, - - прялка забывала вертеться, - - _ даже игравшие в орлянку и в мяч стояли, разинув рот, шал он не скрывался из виду; а так как лошадь его была не и быстроходных, то обыкновенно у него было довольно времени чтобы делать наблюдения - слышать ворчание людей серьезных - - и смех легкомысленных, - и все это он переноси с невозмутимым спокойствием". - Таков уж был его характер, - - от всего сердца любил он шутки, - а так как и самому себе он представлялся смешным, то говорил, что не может сердиться на других за то, что они видят его в том же свете, в каком он с такой непререкаемостью видит себя сам вот почему, когда его друзья, знавшие, что любовь к деньгам не является его слабостью, без всякого стеснения потешались над его чудачеством, он предпочитал, - вместо того чтобы называть истинную причину, - - хохотать вместе с ними над собой; и так как у него самого никогда не было на костях ни унции мяса и по части худобы он мог поспорить со своим конем, - то он подчас утверждал, что лошадь его как раз такова, какой заслуживает всадник; - что оба они, подобно кентавру, составляют одно целое. А иной раз и в ином расположении духа, недоступном соблазнам ложного остроумия, - священник говорил, что чахотка скоро сведет его в могилу, и с большой серьезностью уверял, что он без содрогания и сильнейшего сердцебиения не в состоянии взглянуть на откормленную лошадь и что он выбрал себе тощую клячу не только для сохранения собственного спокойствия, но и для поддержания в себе бодрости.
Каждый раз он давал тысячи новых забавных и убедительных объяснений, почему смирная, запаленная кляча была для него предпочтительнее горячего коня: - ведь на такой кляче он мог беззаботно сидеть и размышлять de vamtatt mundi et fuga saeculi {О суетности мира и быстротечности жизни (лат.).} с таким же успехом, как если бы перед глазами у него находился череп; - мог проводить время в каких угодно занятиях, едучи медленным шагом, с такой же пользой, как в своем кабинете; - - мог пополнить лишним доводом свою проповедь - или лишней дырой свои штаны - так же уверенно в своем седле, как в своем кресле, - между тем как быстрая рысь и медленное подыскание логических доводов являются движениями столь же несовместимыми, как остроумие и рассудительность. - Но на своем коне - он мог соединить и примирить все, что угодно, - мог предаться сочинению проповеди, отдаться мирному пищеварению и, если того требовала природа, мог также поддаться дремоте. - Словом, разговаривая на эту тему, священник ссылался на какие угодно причины, только не на истинную, - истинную же причину он скрывал из деликатности, считая, что она делает ему честь.
Истина же заключалась в следующем: в молодые годы, приблизительно в то время, когда были приобретены роскошное седло и уздечка, священник имел обыкновение или тщеславную прихоть, или назовите это как угодно, - - впадать в противоположную крайность. - В местности, где он жил, о нем шла слава, что он любил хороших лошадей, и у него в конюшне обыкновенно стоял готовый к седлу конь, лучше которого не сыскать было во всем приходе. Между тем ближайшая повитуха, как я вам сказал, жила в семи милях от той деревни, и притом в бездорожном месте, - таким образом, не проходило недели, чтобы нашего бедного священника не потревожили слезной просьбой одолжить лошадь; и так как он не был жестокосерд, а нужда в помощи каждый раз была более острая и положение родильницы более тяжелое, - то, как он ни любил своего коня, все-таки никогда не в силах был отказать в просьбе; в результате конь его обыкновенно возвращался или с ободранными ногами, или с костным шпатом, или с подседом; - или надорванный, или с запалом, - словом, рано или поздно от животного оставались только кожа да кости; - так что каждые девять или десять месяцев священнику приходилось сбывать с рук плохого коня - и заменять его хорошим.
Каких размеров мог достигнуть убыток при таком балансе communibus annis {В течение года в среднем (лат.).}, предоставляю определить специальному жюри из пострадавших при подобных же обстоятельствах; - но как бы он ни был велик, герой наш много лет нес его безропотно, пока, наконец, после многократного повторения несчастных случаев этого рода, не нашел нужным подвергнуть дело тщательному обсуждению; взвесив все и мысленно подсчитав, он нашел убыток не только несоразмерным с прочими своими расходами, но и независимо от них крайне тяжелым, лишавшим его всякой возможности творить другие добрые дела у себя в приходе. Кроме того, он пришел к выводу, что даже на половину проезженных таким образом денег можно было бы сделать в десять раз больше добра; - - но еще гораздо важнее всех этих соображений, взятых вместе, было то, что теперь вся его благотворительность сосредоточена была в очень узкой области, притом в такой, где, по его мнению, в ней было меньше всего надобности, а именно: простиралась только на детопроизводящую и деторождающую часть его прихожан, так что ничего не оставалось ни для бессильных, - ни для престарелых, - ни для множества безотрадных явлений, почти: ежечасно им наблюдаемых, в которых сочетались бедность, болезни и горести.
По этим соображениям решил он прекратить расходы на лошадь, но видел только два способа начисто от них отделаться, - а именно: или поставить себе непреложным законом никогда больше не давать своего коня, невзирая ни на какие просьбы, - или же махнуть рукой и согласиться ездить на жалкой кляче, в которую обратили последнего его коня, со всеми ее болезнями и немощами.
Так как он не полагался на свою стойкость в первом случае, - - то с радостным сердцем избрал второй способ, и хотя отлично мог, как выше было сказано, дать ему лестное для себя объяснение, - однако именно но этой причине брезгал прибегать к нему, готовый лучше сносить презрение врагов и смех друзей, нежели испытывать мучительную неловкость, рассказывая историю, которая могла бы показаться самовосхвалением.
Одна эта черта характера внушает мне самое высокое представление о деликатности и благородстве чувств почтенного священнослужителя; я считаю, что ее можно поставить наравне с самыми благородными душевными качествами бесподобного ламанчского рыцаря, которого, кстати сказать, я от души люблю со всеми его безумствами, и чтобы его посетить, совершил бы гораздо более далекий путь, чем для встречи с величайшим героем древности.
Но не в этом мораль моей истории: рассказывая ее, я имел в виду изобразить поведение света во всем этом деле. - Ибо вы должны знать, что, покуда такое объяснение сделало бы священнику честь, - ни одна живая душа до него не додумалась: - враги его, я полагаю, не желали, а друзья не могли. - - - Но стоило ему только принять участие в хлопотах о помощи повивальной бабке и заплатить пошлины за право заниматься практикой, - как вся тайна вышла наружу; все лошади, которых он потерял, да в придачу к ним еще две лошади, которых он никогда не терял, и также все обстоятельства их гибели теперь стали известны наперечет и отчетливо припоминались. - Слух об этом распространился, как греческий огонь. - "У священника приступ прежней гордости; он снова собирается кататься на хорошей лошади; а если это так, то ясно как день, что уже в первый год он десятикратно покроет все издержки по оплате патента; - - каждый может теперь судить, с какими намерениями совершил он это доброе дело".
Каковы были его виды при совершении как этого, так и всех прочих дел его жизни - или, вернее, какого были об этом мнения другие люди - вот мысль, которая упорно держалась в его собственном мозгу и очень часто нарушала его покой, когда он нуждался в крепком сне.
Лет десять тому назад герою нашему посчастливилось избавиться от всяких тревог на этот счет, - как раз столько же времени прошло с тех пор, как он покинул свой приход, - - а вместе с ним и этот свет, - и явился дать отчет судье, на решения которого у него не будет никаких причин жаловаться.
Но над делами некоторых людей тяготеет какой-то рок. Как ни старайся, а они всегда проходят сквозь известную среду, которая настолько их преломляет и искажает истинное их направление, - - - что при всем праве на признательность, которую заслуживает прямодушие, люди эти все-таки вынуждены жить и умереть, не получив ее.
Горестным примером этой истины был наш священник... Но чтобы узнать, каким образом это случилось - и извлечь для себя урок из полученного знания, вам обязательно надо прочитать две следующие главы, в которых содержится очерк его жизни и суждений, заключающий ясную мораль. - Когда с этим будет покончено, мы намерены продолжать рассказ о повивальной бабке, если ничто нас не остановит по пути.


^TГЛАВА XI^U

_Йорик_ было имя священника, и, что всего замечательнее, как явствует из очень старинной грамоты о его роде, написанной на крепком пергаменте и до сих пор прекрасно сохранившейся, имя это писалось точно так же в течение почти - - я чуть было не сказал, девятисот лет, - - но я не стану подрывать доверия к себе, сообщая столь невероятную, хотя и бесспорную истину, - - и потому удовольствуюсь утверждением, - что оно писалось точно так же, без малейшего изменения или перестановки хотя бы одной буквы, с незапамятных времен; а я бы этого не решился сказать о половине лучших имен нашего королевства, которые с течением лет претерпевали обыкновенно столько же превратностей и перемен, как и их владельцы. - Происходило это от гордости или от стыда (означенных владельцев)? - По правде говоря, я думаю, что иногда от гордости, а иногда от стыда, смотря по тому, что ввело их в искушение. А в общем, это темное дело, и когда-нибудь оно так нас перемешает и перепутает, что никто не будет в состоянии встать и поклясться, что "человек, содеявший то-то и то-то, был его прадед".
От этого зла род Йорика с мудрой заботливостью надежно оградил себя благоговейным хранением означенной грамоты, которая далее сообщает нам, что род этот - датского происхождения и переселился в Англию еще в царствование датского короля Горвендилла, при дворе которого предок нашего мистера Йорика по прямой линии, по-видимому, занимал видную должность до самой своей смерти. Что это была за должность, грамота ничего не говорит; - она только прибавляет, что уже лет двести, как ее за полной ненадобностью упразднили не только при датском дворе, но и при всех других дворах христианского мира.
Мне часто приходило в голову, что речь здесь не может идти ни о чем ином, как о должности главного королевского шута, - и что Йорик из Гамлета, трагедии нашего Шекспира, многие из пьес которого, вы знаете, основаны на достоверных документальных данных, - несомненно является этим самым Йориком.
Мне некогда заглянуть в Датскую историю Саксона Грамматика, чтобы проверить правильность всего этого; - но если у вас есть досуг и вам нетрудно достать книгу, вы можете это сделать ничуть не хуже меня.
В моем распоряжении при поездке по Дании со старшим сыном мистера Нодди, которого я сопровождал в 1741 году в качестве гувернера, обскакав с ним с головокружительной быстротой большинство стран Европы (об этом своеобразном путешествии, совершенном совместно, дан будет занимательнейший рассказ на дальнейших страницах настоящего произведения), - в моем распоряжении, повторяю, было при этой поездке лишь столько времени, чтобы удостовериться в справедливости одного наблюдения, сделанного человеком, который долго прожил в той стране, - - а именно, что "природа не была ни чрезмерно расточительна, ни чрезмерно скаредна, наделяя ее обитателей гениальными или выдающимися способностями; - но, подобно благоразумной матери, выказала умеренную щедрость к ним всем и соблюла такое равенство при распределении своих даров, что в этом отношении, можно сказать, привела их к одному знаменателю; таким образом, вы редко встретите в этом королевстве человека выдающихся способностей; но зато во всех сословиях найдете много доброго здравого смысла, которым никто не обделен", - что, по моему мнению, совершенно правильно.
У нас, вы знаете, дело обстоит совсем иначе; - все мы представляем противоположные крайности в этом отношении; - вы либо великий гений - либо, пятьдесят против одного, сэр, вы набитый дурак и болван; - не то чтобы совершенно отсутствовали промежуточные ступени, - нет, - мы все же не настолько беспорядочны; - однако две крайности - явление более обычное и чаще встречающееся на нашем неустроенном острове, где природа так своенравно и капризно распределяет свои дары и задатки; даже удача, посещая нас своими милостями, действует не более прихотливо, чем она.
Это единственное обстоятельство, когда-либо колебавшее мою уверенность относительно происхождения Йорика; в жилах этого человека, насколько я его помню и согласно всем сведениям о нем, какие мне удалось раздобыть, не было, по-видимому, ни капли датской крови; очень возможно, что за девятьсот лет вся она улетучилась: - - не хочу теряться в праздных домыслах по этому поводу; ведь отчего бы это ни случилось, а факт был тот - что вместо холодной флегмы и правильного соотношения здравого смысла и причуд, которые вы ожидали бы найти у человека с таким происхождением, - он, напротив, отличался такой подвижностью и легковесностью, - казался таким чудаком во всех своих повадках, - - столько в нем было жизни, прихотей и gaite de coeur {Своенравности (франц.).}, что лишь самый благодатный климат мог бы все это породить и собрать вместе. Но при таком количестве парусов бедный Йорик не нес ни одной унции балласта; он был самым неопытным человеком в практических делах; в двадцать шесть лет у него было ровно столько же уменья править рулем в житейском море, как у шаловливой тринадцатилетней девочки, не подозревающей ни о каких опасностях. Таким образом, в первое же плавание свежий ветер его воодушевления, как вы легко можете себе представить, гнал его по десяти раз в день на чей-нибудь чужой такелаж; а так как чаще всего на пути его оказывались люди степенные, люди, никуда не спешившие, то, разумеется, злой рок чаще всего сталкивал его именно с такими людьми. Насколько мне известно, в основе подобных fracas {Сумятица (франц.).} лежало обыкновенно какое-нибудь злополучное проявление остроумия; - ибо, сказать правду, Йорик от природы чувствовал непреодолимое отвращение и неприязнь к строгости; - - не к строгости как таковой; - - когда надо было, он бывал самым строгим и самым серьезным из смертных по целым дням и неделям сряду; - но он терпеть не мог напускной строгости и вел с ней открытую войну, если она являлась только плащом для невежества или слабоумия; в таких случаях, попадись она на его пути под каким угодно прикрытием и покровительством, он почти никогда не давал ей спуску.
Иногда он говорил со свойственным ему безрассудством, что строгость - отъявленная пройдоха, прибавляя: - и преопасная к тому же, - так как она коварна; - по его глубокому убеждению, она в один год выманивает больше добра и денег у честных и благонамеренных людей, чем карманные и лавочные воры в семь лет. - Открытая душа весельчака, - говорил он, - не таит в себе никаких опасностей, - разве только для него самого; - между тем как самая сущность строгости есть задняя мысль и, следовательно, обман; - это старая уловка, при помощи которой люди стремятся создать впечатление, будто у них больше ума и знания, чем есть на самом деле; несмотря на все свои претензии, - она все же не лучше, а зачастую хуже того определения, которое давно уже дал ей один французский остроумец, - а именно: строгость - это уловка, изобретенная для тела, чтобы скрыть изъяны ума; - это определение строгости, - говорил весьма опрометчиво Йорик, - заслуживает начертания золотыми буквами.
Но, говоря по правде, он был человек неискушенный и неопытный в свете и с крайней неосторожностью и легкомыслием касался в разговоре также и других предметов, относительно которых доводы благоразумия предписывают соблюдать сдержанность. Но для Йорика единственным доводом было существо дела, о котором шла речь, и такие доводы он обыкновенно переводил без всяких обиняков на простой английский язык, - весьма часто при этом мало считаясь с лицами, временем и местом; - таким образом, когда заговаривали о каком-нибудь некрасивом и неблагородном поступке, - он никогда ни секунды не задумывался над тем, кто герой этой истории, - какое он занимает положение, - или насколько он способен повредить ему впоследствии; - но если то был грязный поступок, - - без околичностей говорил: - - "такой-то и такой-то грязная личность", - и так далее. - И так как его замечания обыкновенно имели несчастье либо заканчиваться каким-нибудь bon mot {Остротой (франц.).}, либо приправляться каким-нибудь шутливым или забавным выражением, то опрометчивость Йорика разносилась на них, как на крыльях. Словом, хотя он никогда не искал (но, понятно, и не избегал) случаев говорить то, что ему взбредет на ум, и притом без всякой церемонии, - - в жизни ему представлялось совсем не мало искушений расточать свое остроумие и свой юмор, - свои насмешки и свои шутки. - - Они не погибли, так как было кому их подбирать.
Что отсюда последовало и какая катастрофа постигла Йорика, вы прочтете в следующей главе.


^TГЛАВА XII^U

Закладчик и заимодавец меньше отличаются друг от друга вместительностью своих кошельков, нежели _насмешник_ и _осмеянный_ вместительностью своей памяти. Но вот в чем сравнение между ними, как говорят схолиасты, идет на всех четырех (что, кстати сказать, на одну или две ноги больше, чем могут похвастать некоторые из лучших сравнений Гомера): - один добывает за ваш счет деньги, другой возбуждает на ваш счет смех, и оба об этом больше не думают. Между тем проценты в обоих случаях идут и идут; - периодические или случайные выплаты их лишь освежают память о содеянном, пока наконец, в недобрый час, - вдруг является к тому и другому заимодавец и своим требованием немедленно вернуть капитал вместе со всеми наросшими до этого дня процентами дает почувствовать обоим всю широту их обязательств.
Так как (я ненавижу ваши _если_) читатель обладает основательным знанием человеческой природы, то мне незачем распространяться о том, что мой герой, оставаясь неисправимым, не мог не слышать время от времени подобных напоминаний. Сказать по правде, он легкомысленно запутался во множестве мелких долгов, этого рода, на которые, вопреки многократным предостережениям _Евгения_, не обращал никакого внимания, считая, что, поскольку делал он их не только без всякого злого умысла, - но, напротив, от чистого сердца и по душевной простоте, из желания весело посмеяться, - все они со временем преданы будут забвению.
Евгений никогда с этим не соглашался и часто говорил своему другу, что рано или поздно ему непременно придется за все расплатиться, и притом, - часто прибавлял он с горестным опасением, - до последней полушки. На это Йорик со свойственной ему беспечностью обыкновенно отвечал: - ба! - и если разговор происходил где-нибудь в открытом поле, - прыгал, скакал, плясал, и тем дело кончалось; но если они беседовали в тесном уголке у камина, где преступник был наглухо забаррикадирован двумя креслами и столом и не мог так легко улизнуть, - Евгений продолжал читать ему нотацию об осмотрительности приблизительно в таких словах, только немного более складно:
"Поверь мне, дорогой Йорик, эта беспечная шутливость рано или поздно вовлечет тебя в такие затруднения и неприятности, что никакое запоздалое благоразумие тебе потом не поможет. - Эти выходки, видишь, очень часто приводят к тому, что человек осмеянный считает себя человеком оскорбленным, со всеми правами, из такого положения для него вытекающими; представь себе его в этом свете, да пересчитай его приятелей, его домочадцев, его родственников, - - и прибавь сюда толпу людей, которые соберутся вокруг него из чувства общей опасности; - так вовсе не будет преувеличением сказать, что на каждые десять шуток - ты приобрел сотню врагов; но тебе этого мало: пока ты не переполошишь рой ос и они тебя не пережалят до полусмерти, ты, очевидно, не успокоишься.
"Я ни капли не сомневаюсь, что в этих шутках уважаемого мной человека не заключено ни капли желчи или злонамеренности, - - - я считаю, знаю, что они идут от чистого сердца и сказаны были только для смеха. - Но ты пойми, дорогой мой, что глупцы не видят этого различия, - а негодяи не хотят закрывать на него глаза, и ты не представляешь, что значит рассердить одних или поднять на смех других: - стоит им только объединиться для совместной защиты, и они поведут против тебя такую войну, дружище, что тебе станет тошнехонько и ты жизни не рад будешь.
"Месть пустит из отравленного угла позорящий тебя слух, которого не опровергнут ни чистота сердца, ни самое безупречное поведение. - - Благополучие дома твоего пошатнется, - твое доброе имя, на котором оно основано, истечет кровью от тысячи ран, - твоя вера будет подвергнута сомнению, - твои дела обречены на поругание, - твое остроумие будет забыто, - твоя ученость втоптана в грязь. А для финала этой твоей трагедии _Жестокость_ и _Трусость_, два разбойника-близнеца, нанятых _Злобой_ и подосланных к тебе в темноте, сообща накинутся на все твои слабости и промахи. - Лучшие из нас, милый мой, против этого беззащитны, - и поверь мне, - поверь мне, Йорик, когда в угоду личной мести приносится в жертву невинное и беспомощное существо, то в любой чаще, где оно заблудилось, нетрудно набрать хворосту, чтобы развести костер и сжечь его на нем".
Когда Йорик слушал это мрачное пророчество о грозящей ему участи, глаза его обыкновенно увлажнялись и во взгляде появлялось обещание, что отныне он будет ездить на своей лошадке осмотрительнее. - Но, увы, слишком поздно! - Еще до первого дружеского предостережения против него составился большой заговор во главе с *** и с ****. - Атака, совсем так, как предсказывал Евгений, была предпринята внезапно и при этом с такой беспощадностью со стороны объединившихся врагов - и так неожиданно для Йорика, вовсе и не подозревавшего о том, какие козни против него замышляются, - что в ту самую минуту, когда этот славный, беспечный человек рассчитывал на повышение по службе, - враги подрубили его под корень, и он пал, как это много раз уже случалось до него с самыми достойными людьми.
Все же некоторое время Йорик сражался самым доблестным образом, но наконец, сломленный численным перевесом и обессиленный тяготами борьбы, а еще более - предательским способом ее ведения, - бросил оружие, и хотя с виду он не терял бодрости до самого конца, все-таки, по общему мнению, умер, убитый горем.
Евгений также склонялся к этому мнению, и по следующей причине:
За несколько часов перед тем, как Йорик испустил последний вздох, Евгений вошел к нему с намерением в последний раз взглянуть на него ж сказать ему последнее прости. Когда он отдернул полог и спросил Йорика, как он себя чувствует, тот посмотрел ему в лицо, взял его за руку - и, поблагодарив его за многие знаки дружеских чувств, за которые, по словам Йорика, он снова и снова будет его благодарить, - если им суждено будет встретиться на том свете, - сказал, что через несколько часов он навсегда ускользнет от своих врагов... - Надеюсь, что этого не случится, - отвечал Евгений, заливаясь слезами и самым нежным голосом, каким когда-нибудь говорил человек, - надеюсь, что не случится, Йорик, - сказал он. - Йорик возразил взглядом, устремленным кверху, и слабым пожатием руки Евгения, и это было все, - но Евгений был поражен в самое сердце. - Полно, полно, Йорик, - проговорил Евгений, утирая глаза и пытаясь ободриться, - будь покоен, дорогой друг, - пусть мужество и сила не оставляют тебя в эту тяжелую минуту, когда ты больше всего в них нуждаешься; - - кто знает, какие средства есть еще в запасе и чего не в силах сделать для тебя всемогущество божие!.. - - Йорик положил руку на сердце и тихонько покачал головой. - А что касается меня, - продолжал Евгений, горько заплакав при этих словах, - то, клянусь, я не знаю, Йорик, как перенесу разлуку с тобой, - - и я льщу себя надеждой, - продолжал Евгений повеселевшим голосом, - что из тебя еще выйдет епископ - и что я увижу это собственными глазами. - - Прошу тебя, Евгений, - проговорил Йорик, кое-как снимая ночной колпак левой рукой, - - правая его рука была еще крепко зажата в руке Евгения, - - прошу тебя, взгляни на мою голову... - Я не вижу на ней ничего особенного, - отвечал Евгений. - Так позволь сообщить тебе, мой друг, - промолвил Йорик, - что она, увы! настолько помята и изуродована ударами, которые ***, **** и некоторые другие обрушили на меня в темноте, что я могу сказать вместе с Санчо Пансой: "Если бы даже я поправился и на меня градом посыпались с неба митры, ни одна из них не пришлась бы мне впору". - - Последний вздох готов был сорваться с дрожащих губ Йорика, когда он произносил эти слова, - а все-таки в тоне, каким они были произнесены, заключалось нечто сервантесовское: - и когда он их говорил, Евгений мог заметить мерцающий огонек, на мгновение загоревшийся в его глазах, - бледное отражение тех былых вспышек веселья, от которых (как сказал Шекспир о его предке) всякий раз хохотал весь стол!
Евгений вынес из этого убеждение, что друг его умирает, убитый горем: он пожал ему руку - - и тихонько вышел из комнаты, весь в слезах. Йорик проводил Евгения глазами до двери, - потом их закрыл - и больше уже не открывал.
Он покоится у себя на погосте, в приходе, под гладкой мраморной плитой, которую друг его Евгений, с разрешения душеприказчиков, водрузил на его могиле, сделав на ней надпись всего из трех слов, служащих ему вместе и эпитафией и элегией:

----------------------
| УВЫ, БЕДНЫЙ ЙОРИК! |
----------------------

Десять раз в день дух Йорика получает утешение, слыша, как читают эту надгробную надпись на множество различных жалобных ладов, свидетельствующих о всеобщем сострадании и уважении к нему: - - тропинка пересекает погост у самого края его могилы, - и каждый, кто проходит мимо, невольно останавливается, бросает на нее взгляд - - и вздыхает, продолжая свой путь:

_Увы, бедный Йорик!_


^TГЛАВА XIII^U

Читатель этого рапсодического произведения так давно уже расстался с повивальной бабкой, что пора наконец возвратиться к ней, напомнить ему о существовании этой особы, ибо по зрелом рассмотрении моего плана, как он мне рисуется сейчас, - я решил познакомить его с ней раз и навсегда; - ведь может возникнуть какая-нибудь новая тема или случиться неожиданное дело у меня с читателем, не терпящее отлагательств, - - как же не позаботиться о том, чтобы бедная женщина тем временем не затерялась? - тем более что, когда она понадобится, мы никоим образом без нее не обойдемся.
Кажется, я вам сказал, что эта почтенная женщина пользовалась в нашей деревне и во всем нашем околотке большим весом и значением, - что слава ее распространилась до самых крайних пределов и границ той сферы влияния, которую описывает вокруг себя каждая живая душа, - - безразлично: имеет она на теле рубашку или не имеет, - каковую сферу, кстати сказать, когда речь заходит об особах с большим весом и влиянием в свете, - вы вольны расширять или суживать по усмотрению вашей милости, в общей зависимости от положения, рода занятий, познаний, способностей, высоты и глубины (и ту и другую вы можете измерять) выведенного перед вами лица.
В настоящем случае, насколько мне помнится, я называл цифру в четыре или пять миль, не только весь приход в целом, но и примыкающие к нему два-три поселка соседнего прихода; что в общем составляет вещь внушительную. Я должен прибавить, что эта почтенная женщина была очень хорошо принята на одной большой мызе и еще в нескольких домах и фермах, расположенных, как я сказал, в двух или трех милях от собственной дымовой трубы. - - Но я хочу здесь раз и навсегда объявить вам, что все это будет точнее обозначено и пояснено на карте, над которой в настоящее время работает гравер и которая, вместе со множеством других материалов и дополнений к этому произведению, помещена будет в конце двадцатого тома, - не для того чтобы сделать более объемистой мою работу, - мне противно даже думать об этом; - - но в качестве комментария, схолий и иллюстраций, в качестве ключа к таким местам, эпизодам или намекам, которые покажутся либо допускающими различное толкование, либо темными и сомнительными, когда моя жизнь и мои мнения будут читаться всем светом (прошу не забывать, в каком значении здесь берется это слово); - на что, говоря между нами, вопреки господам критикам Великобритании и вопреки всему, что их милостям вздумается написать или сказать против этого, - - я твердо рассчитываю. - - Мне нет надобности говорить вашей милости, что все это говорится здесь сугубо конфиденциально.


^TГЛАВА XIV^U

Просматривая брачный договор моей матери, чтобы уяснить себе и читателю один пункт, который непременно должен быть правильно понят, иначе мы не можем приступить к продолжению этой истории, - я, по счастью, натолкнулся как раз на то, что мне было нужно, затратив всего лишь полтора дня на беглое чтение, - ведь эта работа могла отнять у меня целый месяц; - из чего можно заключить, что когда человек садится писать историю, - хотя бы то была лишь история Счастливого Джека или Мальчика с пальчик, он не больше, чем его пятки, знает, сколько помех и сбивающих с толку препятствий встретится ему на пути, - или какие мытарства ожидают его при том или ином отклонении в сторону, прежде чем он благополучно доберется до конца. Если бы историограф мог погонять свою историю, как погонщик погоняет своего мула, - все вперед да вперед, - - ни разу, например, от Рима до Лоретте не повернув головы ни направо, ни налево, - он мог бы тогда решиться с точностью предсказать вам час, когда будет достигнута цель его путешествия. - - Но это, честно говоря, неосуществимо; ведь если в нем есть хоть искорка души, ему не избежать того, чтобы раз пятьдесят не свернуть в сторону, следуя за той или другой компанией, подвернувшейся ему в пути, заманчивые виды будут притягивать его взор, и он так же не в силах будет удержаться от соблазна полюбоваться ими, как он не в силах полететь; кроме того, ему придется
согласовывать различные сведения,
разбирать надписи,
собирать анекдоты,
вплетать истории,
просеивать предания,
делать визиты (к важным особам),
наклеивать панегирики на одних дверях и
пасквили на других, - -
между тем как и погонщик и его мул от всего этого совершенно избавлены. Словом, на каждом перегоне есть архивы, которые необходимо обследовать, свитки, грамоты, документы и бесконечные родословные, изучения которых поминутно требует справедливость. Короче говоря, этому нет конца; - - что касается меня, то довожу до вашего сведения, что я занят всем этим уже шесть недель и выбиваюсь из сил, - а все еще не родился. - Я удосужился всего-навсего сказать вам, когда это случилось, но еще не сказал, как; - таким образом, вы видите, что все еще впереди.
Эти непредвиденные задержки, о которых, признаться, я и не подозревал, когда отправлялся в путь, - хотя, как я в этом убежден теперь, они, скорее, будут умножаться, нежели уменьшаться по мере моего продвижения вперед, - эти задержки подсказали мне одно правило, которого я решил держаться, - а именно - не спешить, - но идти тихим шагом, сочиняя и выпуская в свет по два тома моего жизнеописания в год; - - и, если мне ничто не помешает и удастся заключить сносный договор с книгопродавцем, я буду продолжать эту работу до конца дней моих.


^TГЛАВА XV^U

Статья брачного договора, которую, как уже сказано читателю, я взял на себя труд отыскать, и теперь, когда она найдена, хочу ему представить, - изложена в самом документе куда более обстоятельно, чем это мог бы когда-нибудь сделать я сам, и было бы варварством выхватить ее из рук сочинившего ее законника. - Вот она от слова до слова.

"_И договор сей удостоверяет далее_, что упомянутый _Вальтер Шенди_, купец, в уважение упомянутого предположенного брака, с божьего благословения имеющего быть честно и добросовестно справленным и учиненным между упомянутым _Вальтером Шенди_ и _Елизаветой Моллине_, упомянутой выше, и по разным другим уважительным и законным причинам и соображениям, его к тому особо побуждающим, - допускает, договаривается, признает, одобряет, обязуется, рядится и совершенно соглашается с вышеназванными опекунами Джоном Диксоном и Джемсом Тернером, эсквайрами и т. д. и т. д., - в том, - что в случае, если впоследствии так произойдет, выйдет, случится или каким-либо образом окажется, - что упомянутый Вальтер Шенди, купец, оставив свое дело до того времени или срока, когда упомянутая Елизавета Моллине, согласно естественному ходу вещей или по другим причинам, перестанет вынашивать и рожать детей, - и что, вследствие оставления таким образом своего дела, упомянутый Вальтер Шенди, вопреки и против добровольного согласия и желания упомянутой Елизаветы Моллине, - выедет из города Лондона с целью обосноваться и поселиться в своем поместье Шенди-Холл, в графстве *** или в каком-нибудь другом сельском жилище, замке, господском или ином доме, в усадьбе или на мызе, уже приобретенных или имеющих быть приобретенными впоследствии, или на какой-нибудь части или площади последних, - что тогда, каждый раз, когда упомянутой Елизавете Моллине случится забеременеть младенцем или имеющими быть зачатыми в утробе упомянутой Елизаветы Моллиие в продолжение упомянутого замужества младенцами, - - оный упомянутый Вальтер Шенди должен будет на свой собственный счет и средства и из собственных своих денег, по надлежащем и своевременном уведомлении, каковое должно быть сделано за полных шесть недель до предположительно исчисляемого срока разрешения от бремени упомянутой Елизаветы Моллжне, - уплатить или распорядиться об уплате суммы в сто двадцать фунтов полноценной и имеющей законное хождение монетой Джону Диксону и Джемсу Тернеру, эсквайрам, или их уполномоченным, - на веру и совесть, для нижеследующих нужд и целей, употребления и применения: - то есть - дабы названная сумма в сто двадцать фунтов вручена была упомянутой Елизавете Моллине или другим способом употреблена оными упомянутыми опекунами для честного и добросовестного найма почтовой кареты с надлежащими и пригодными лошадьми, дабы довезти и доставить особу упомянутой Елизаветы Моллине с младенцем или младенцами, коими она будет тогда тяжела и беременна, - в город Лондон; и для дальнейших уплат и покрытия всех других могущих возникнуть издержек, расходов и трат какого бы ни было рода - для, ради, по поводу и относительно упомянутого предполагаемого ее разрешения от бремени и родов в названном городе или его предместьях. И дабы упомянутая Елизавета Моллине время от времени, всякий раз и столько раз, как здесь условлено и договорено, - мирно и спокойно нанимала или могла нанять упомянутую карету и лошадей, а также имела или могла иметь в продолжение всего своего путешествия свободный вход, выход и вход обратно в упомянутую карету и из оной, согласно общему содержанию, истинному намерению и смыслу настоящего договора, без каких бы то ни было помех, возражений, придирок, беспокойств, докук, отказов, препятствий, взысканий, лишений, притеснений, преград и затруднений. - И дабы сверх того упомянутой Елизавете Моллине законно разрешалось время от времени, всякий раз и столько раз, как упомянутая ее беременность истинно и доподлинно подходить будет к выше установленному и оговоренному сроку, - останавливаться и жить в таком месте или в таких местах, в таком семействе или в таких семействах и с такими родственниками, знакомыми и другими лицами в пределах названного города Лондона, как она, по собственной своей воле и желанию, невзирая на ее нынешнее замужество, словно бы она была femme sole {Женщина, независимая от своего мужа в отношении имущественном (франц.).} и незамужняя, - сочтет для себя подходящим. - _И договор сей удостоверяет далее_, что в обеспечение точного использования настоящего соглашения упомянутый Вальтер Шенди, купец, сим уступает, предоставляет, продает, передает и препоручает упомянутым Джону Диксону и Джемсу Тернеру, эсквайрам, их наследникам, душеприказчикам и уполномоченным в их действительное владение в силу заключенной ныне на сей предмет между оными упомянутыми Джоном Диксоном и Джемсом Тернером, эсквайрами, и оным упомянутым Вальтером Шенди, купцом, сделки о купле-продаже сроком на один год, каковая сделка, сроком на один год, заключена накануне числа, коим помечен настоящий договор, в силу и на основании статута о передаче права пользования, - _все_ поместья и владения Шенди в графстве ***, со всеми правами, статьями и полномочиями; со всеми усадьбами, домами, постройками, амбарами, конюшнями, фруктовыми садами, цветниками, задними дворами, огородами, пустырями, домами фермеров, пахотными землями, лугами, поймами, пастбищами, болотами, выгонами, лесами, перелесками, канавами, топями, прудами и ручьями, - а также со всеми рентами, выморочными имуществами, сервитутами, повинностями, пошлинами, оброками, с рудниками и каменоломнями, с движимостью и недвижимостью преступников и беглых, самоубийц и преданных суду, с конфискованным в пользу бедных имуществом, с заповедниками и со всеми прочими прерогативами и сеньориальными правами и юрисдикцией, привилегиями и наследствами, как бы они ни назывались, - - а также с правом патроната, дарения и замещения должности приходского священника и свободного распоряжения церковным домом и всеми церковными доходами, десятинами и землями". - - В двух словах: - - - Моя мать могла (если бы пожелала) рожать в Лондоне.

Но для предотвращения каких-либо неблаговидных действий со стороны моей матери, для которых эта статья брачного договора явно открывала возможность и о которых никто бы и не подумал, не будь моего дяди, Тоби Шенди, - добавлена была клаузула в ограждение прав моего отца, которая гласила: - "что если моя мать когда-нибудь потревожит моего отца и введет его в расходы на поездку в Лондон по ложным мотивам и жалобам, - - то в каждом таком случае она лишается всех прав и преимуществ, предоставляемых ей этим соглашением, - для ближайших родов, - - но не больше; - и так далее, toties quoties {Сколько бы раз это ни повторялось (лат.).}, - совершенно и безусловно, - как если бы подобного рода соглашение между ними и вовсе не было заключено". - Оговорка эта, кстати сказать, была вполне разумна, - и все-таки, несмотря на ее разумность, я всегда считал жестоким, что волею обстоятельств всей тяжестью она обрушилась на меня.
Но я был зачат и родился на горе себе; - был ли то ветер или дождь, - или сочетание того и другого, - или ни то, ни другое, были ли то попросту не в меру разыгравшиеся фантазия и воображение моей матери, - а может быть, она была сбита с толку сильным желанием, чтобы это случилось, - словом, была ли тут бедная моя мать обманутой или обманщицей, никоим образом не мне об этом судить. Факт был тот, что в конце сентября 1717 года, то есть за год до моего рождения, моя мать увлекла моего отца, наперекор его желанию, в столицу, - и он теперь категорически потребовал соблюдения клаузулы. - Таким образом, я обречен был брачным договором моих родителей носить настолько приплюснутый к лицу моему нос, как если бы Парки свили меня вовсе без носа.
Как это произошло - и какое множество досадных огорчений меня преследовало на всех поприщах моей жизни лишь по причине утраты или, вернее, изувеченья названного органа - обо всем этом в свое время будет доложено читателю.


^TГЛАВА XVI^U

Легко себе представить, в каком раздраженном состоянии отец мой возвращался с матерью домой в деревню. Первые двадцать или двадцать пять миль он ничего другого не делал, как только изводил и донимал себя, - и мою мать, разумеется, - жалобами на эту проклятую трату денег, которые, говорил он, можно было бы сберечь до последнего шиллинга; - но что больше всего его огорчало, так это избранное ею возмутительно неудобное время года, - - стоял, как уже было сказано, конец сентября, самая пора снимать шпалерные фрукты, в особенности же зеленые сливы, которыми он так интересовался: - "Замани его кто-нибудь в Лондон по самому пустому делу, но только в другом месяце, а не в сентябре, он бы слова не сказал".
На протяжении двух следующих станций единственной темой разговора был тяжелый удар, нанесенный ему потерей сына, на которого он, по-видимому, твердо рассчитывал и которого занес даже в свою памятную книгу в качестве второй опоры себе под старость на случай, если бы Бобби не оправдал его надежд. "Это разочарование, - говорил он, - для умного человека в десять раз ощутительнее, чем все деньги, которых стоила ему поездка, и т. д.; - сто двадцать фунтов - пустяки, дело не в них".
Всю дорогу от Стнлтона до Грентама ничто его в этой истории так не раздражало, как соболезнования приятелей и дурацкий вид, который будет у него с женой в церкви в ближайшее воскресенье; - - в своем сатирическом неистовстве, вдобавок еще подогретом досадой, он так забавно и зло это изображал, - он рисовал свою дражайшую половину и себя в таком неприглядном свете, ставил в такие мучительные положения перед всеми прихожанами, - что моя мать называла потом две эти станции поистине трагикомическими, и всю эту часть дороги, от начала до конца, ее душили смех и слезы.
От Грентама и до самой переправы через Трент отец мой рвал и метал по поводу обмана моей матери и скверной шутки, которую, как он считал, она сыграла с ним в этом деле. - "Разумеется, - твердил он снова и снова, - эта женщина не могла ошибиться; - - а если могла, - - какая слабость!" - - Убийственное слово! оно увлекло его воображение на тернистый путь и, прежде чем он выпутался, доставило ему большие неприятности; - - ибо едва только слово слабость было произнесено и вполне им осмыслено - во всем его значении, как тотчас начались бесконечные рассуждения о том, какие существуют виды слабости - - что наряду со слабостью ума существует такая вещь, как слабость тела, - после чего он на протяжении одного или двух перегонов был весь погружен в размышления о том, в какой мере причина всех этих треволнений могла, или не могла, заключаться в нем самом.
Короче говоря, эта несчастная поездка явилась для него источником такого множества беспокойных мыслей, что если дорога в Лондон и доставила удовольствие моей матери, то возвращение домой оказалось для нее не из приятных. - - Словом, как она жаловалась моему дяде Тоби, муж ее истощил бы и ангельское терпение.


^TГЛАВА XVII^U

Хотя отец мой ехал домой, как вы видели, далеко не в лучшем расположении духа, - негодовал и возмущался всю дорогу, - все-таки у него достало такта затаить про себя самую неприятную часть всей этой истории, - а именно: принятое им решение отыграться, воспользовавшись правом, которое ему давала оговорка дяди Тоби в брачном договоре; и до самой ночи, в которую я был зачат, что случилось тринадцать месяцев спустя, мать моя ровно ничего не знала о его замысле; - ибо только в ту ночь мой отец, который, как вы помните, немного рассердился и был не в духе, - - воспользовался случаем, когда они потом чинно лежали рядом на кровати, разговаривая о предстоящем, - - и предупредил мою мать, что пусть устраивается как знает, а только придется ей соблюсти соглашение, заключенное между ними в брачном договоре, а именно - рожать следующего ребенка дома, чтобы расквитаться за прошлогоднюю поездку.
Отец мой обладал многими добродетелями, - но его характеру была в значительной мере присуща черта, которую иногда можно, а иногда нельзя причислить к добродетелям. - Она называется твердостью, когда проявляется в хорошем деле, - и упрямством - в худом. Моя мать была превосходно о ней осведомлена и знала, что никакие протесты не приведут ни к чему, - поэтому она решила покорно сидеть дома и смириться.


^TГЛАВА XVIII^U

Так как в ту ночь было условлено или, вернее, определено, что моя мать должна была разрешиться мною в деревне, то она приняла соответствующие меры. Дня через три после того, как она забеременела, начала она обращать взоры на повивальную бабку, о которой вы столько уже от меня слышали; и не прошло и недели, как она, - ведь достать знаменитого доктора Маннингема было невозможно, - окончательно решила про себя, - - несмотря на то что на расстоянии всего лишь восьми миль от нас жил один ученый хирург, бывший автором специальной книги в пять шиллингов об акушерской помощи, где он не только излагал промахи повивальных бабок, - - но и прибавил еще описание многих любопытных усовершенствований для быстрейшего извлечения плода при неправильном положении ребенка и в случае некоторых других опасностей, подстерегающих нас при нашем появлении на свет; - несмотря на все это, моя мать, повторяю, непреклонно решила доверить свою жизнь, а с нею вместе и мою, единственно только упомянутой старухе и больше никому на свете. - Вот это я люблю: - если уж нам отказано в том, чего мы себе желаем, - - никогда не надо удовлетворяться тем, что сортом похуже; - ни в коем случае; это мизерно до последней степени. - Не далее как неделю тому назад, считая от нынешнего дня, когда я пишу эту книгу в назидание свету, - то есть 9 марта 1759 года, - - моя милая, милая Дженни, заметив, что я немножко нахмурился, когда она торговала шелк по двадцати пяти шиллингов ярд, - извинилась перед лавочником, что доставила ему столько беспокойства; и сейчас же пошла и купила себе грубой материи в ярд шириной по десяти пенсов ярд. - Это образец такого же точно величия души; только заслуга моей матери немного умалялась тем, что она не шла в споем геройстве до той резкой и рискованной крайности, которой требовала ситуация, так как старая повитуха имела все-таки некоторое право на доверие, - поскольку, по крайней мере, ей давал его успех; ведь в течение своей почти двадцатилетней практики она способствовала появлению на свет всех новорожденных нашего прихода, не совершив ни одного промаха и не зная ни одной неудачи, которую ей можно было бы поставить в вину.
Эти факты, при всей их важности, все же не совсем рассеяли кое-какие сомнения и опасения, шевелившиеся в душе моего отца относительно сделанного матерью выбора. - Не говоря уже о естественных чувствах человечности и справедливости - или о тревогах родительской и супружеской любви, одинаково побуждавших его оставить в этом деле как можно меньше места случайности, - - он сознавал особенную важность для него благополучного исхода именно в данном случае, - предвидя, сколько ему придется изведать горя, если с его женой и ребенком приключится что-нибудь неладное во время родов в Шенди-Холле. - - Он знал, что свет судит по результатам и в случае несчастья только прибавит ему огорчений, свалив на него всю вину. - - "Ах, боже мой! - Если бы миссис Шенди (бедная женщина!) могла исполнить свое желание и съездить для родов в Лондон, хотя бы не надолго (говорят, она на коленях просила и молила об этом, - - по-моему, принимая во внимание приданое, которое мистер Шенди взял за ней, - ему было бы не так уж трудно удовлетворить ее просьбу), - и она сама и ее ребенок, верно, были бы живы и по сей час!"
На такие восклицания не найдешь ответа, и мой отец знал это, - но то, что его особенно волновало в этом деле, было не только желание оградить себя - и не исключительно лишь внимание к своему отпрыску и своей жене: - у моего отца был широкий взгляд на вещи, - - и в добавление ко всему он принимал все близко к сердцу еще и в интересах общественного блага, он опасался дурных выводов, которые могли быть сделаны в случае неблагоприятного исхода дела.
Ему были прекрасно известны единодушные жалобы всех политических писателей, занимавшихся этим предметом от начала царствования королевы Елизаветы и до его времени, о том, что поток людей и денег, устремляющихся в столицу по тому или иному суетному поводу, - делается настолько бурным, - что ставит под угрозу наши гражданские права; - хотя заметим мимоходом, - - поток не был образом, который приходился ему больше всего по вкусу, - любимой его метафорой здесь был недуг, и он развивал ее в законченную аллегорию, утверждая, что недуг этот точь-в-точь такой же в теле народном, как и в теле человеческом, и состоит в том, что кровь и жизненные духи поднимаются в голову быстрее, чем они в состоянии найти себе дорогу вниз, - - кругообращение нарушается и наступает смерть как в одном, так и в другом случае.
- Нашим свободам едва ли угрожает опасность, - говорил он обыкновенно, - французской политики или французского вторжения; - - и он не очень страшился, что мы зачахнем от избытка гнилой материи и отравленных соков в нашей конституции, - с которой, он надеялся, дело , обстоит совсем не так худо, как иные воображают; - но он всерьез опасался, как бы в критическую минуту мы не погибли вдруг от апоплексии; - и тогда, - говорил он, - господь да помилует нас, грешных.
Отец мой, излагая историю этого недуга, никогда не мог одновременно не указать лекарство против него.
"Будь я самодержавным государем, - говорил он, вставая с кресла и подтягивая обеими руками штаны, - я бы поставил на всех подступах к моей столице сведущих людей и возложил на них обязанность допрашивать каждого дурака, по какому делу он едет в город; - и если бы после справедливого и добросовестного расспроса оказалось, что дело это не настолько важное, чтобы из-за него стоило оставлять свой дом и со всеми своими пожитками, с женой и детьми, сыновьями фермеров и т. д. и т. д. тащиться в столицу, то приезжие подлежали бы, в качестве бродяг, возвращению, от констебля к констеблю, на место своего законного жительства. Этим способом я достигну того, что столица не пошатнется от собственной тяжести; - что голова не будет слишком велика для туловища; - что конечности, ныне истощенные и изможденные, получат полагающуюся им порцию пищи и вернут себе прежнюю свою силу и красоту. - Я приложил бы все старания, чтобы луга и пахотные поля в моих владениях смеялись и пели, - чтобы в них вновь воцарилось довольство и гостеприимство, - а средним помещикам моего королевства досталось бы от этого столько силы и столько влияния, что они могли бы служить противовесом знати, которая в настоящее время так их обирает.
"Почему во многих прелестных провинциях Франции, - спрашивал он с некоторым волнением, прохаживаясь по комнате, - теперь так мало дворцов и господских домов? Чем объясняется, что немногие уцелевшие chateaux {Замки (франц.).} так запущены, - так разорены и находятся в таком разрушенном и жалком состоянии? - Тем, сэр, - говорил он, - что во французском королевстве нет людей, у которых были бы какие-нибудь местные интересы; - все интересы, которые остаются у француза, кто бы он ни был и где бы ни находился, всецело сосредоточены при дворе и во взорах великого монарха; лучи его улыбки или проходящие по лицу его тучи - это жизнь или смерть для каждого его подданного".
Другое политическое основание, побуждавшее моего отца принять все меры для предотвращения малейшего несчастья при родах моей матери в деревне, - - заключалось в том, что всякое такое несчастье неминуемо нарушило бы равновесие сил в дворянских семьях как его круга, так и кругов более высоких в пользу слабейшего пола, которому и без того принадлежит слишком много власти; - - обстоятельство это, наряду с незаконным захватом многих других прав, ежечасно совершаемым этой частью общества, - оказалось бы в заключение роковым для монархической системы домашнего управления, самим богом установленной с сотворения мира.
В этом пункте он всецело разделял мнение сэра Роберта Фильмера, что строй и учреждения всех величайших восточных монархий восходят к этому замечательному образцу и прототипу отцовской власти в семье; - но вот уже в течение столетия, а то и больше, власть эта постепенно выродилась, по его словам, в смешанное управление; - - и как ни желательна такая форма управления для общественных объединений большого размера, - она имеет много неудобств в объединениях малых, - где, по его наблюдениям, служит источником лишь беспорядка и неприятностей.
По всем этим соображениям, частным и общественным, вместе взятым, - мой отец желал во что бы то ни стало пригласить акушера, - моя мать не желала этого ни за что. Отец просил и умолял ее отказаться "на сей раз от своей прерогативы в этом вопросе и позволить ему сделать для нее выбор; - мать, напротив, настаивала на своей привилегии решать этот вопрос самостоятельно - и не принимать ни от кого помощи, как только от старой повитухи. - Что тут было делать отцу? Он истощил все свое остроумие; - - уговаривал ее на все лады; - представлял свои доводы в самом различном свете; - обсуждал с ней вопрос как христианин, - как язычник, - как муж, - как отец, - как патриот, - как человек... - Мать на все отвечала только как женщина; - ведь поскольку она не могла укрываться в этом бою за столь разнообразными ролями, - бой был неравный: - семеро против одного. - Что тут было делать матери? - - По счастью, она получила некоторое подкрепление в этой борьбе (иначе несомненно была бы побеждена) со стороны лежавшей у нее на сердце досады; это-то и поддержало ее и дало ей возможность с таким успехом отстоять свои позиции в споре с отцом, - - что обе стороны запели Те Deum. Словом, матери разрешено было пригласить старую повитуху, - акушер же получал позволение распить в задней комнате бутылку вина с моим отцом и дядей Тоби Шенди, - за что ему полагалось заплатить пять гиней.
Заканчивая эту главу, я должен сделать одно предостережение моим читательницам, - а именно: - пусть не считают они безусловно доказанным, на основании двух-трех слов, которыми я случайно обмолвился, - что я человек женатый. - Я согласен, что нежное обращение _моя милая, милая Дженни_, - наряду с некоторыми другими разбросанными там и здесь штрихами супружеской умудренности, вполне естественно могут сбить с толку самого беспристрастного судью на свете и склонить его к такому решению. - Все, чего я добиваюсь в этом деле, мадам, так это строгой справедливости. Проявите ее и ко мне и к себе самой хотя бы в той степени, - чтобы не осуждать меня заранее и не составлять обо мне превратного мнения, пока вы не будете иметь лучших доказательств, нежели те, какие могут быть в настоящее время представлены против меня. - Я вовсе не настолько тщеславен или безрассуден, мадам, чтобы пытаться внушить вам мысль, будто моя милая, милая Дженни является моей возлюбленной; - нет, - это было бы искажением моего истинного характера за счет другой крайности и создало бы впечатление, будто я пользуюсь свободой, на которую я, может быть, не могу претендовать. Я лишь утверждаю, что на протяжении нескольких томов ни вам, ни самому проницательному уму на свете ни за что не догадаться, как дело обстоит в действительности. - Нет ничего невозможного в том, что моя милая, милая Дженни, несмотря на всю нежность этого обращения, приходится мне дочерью. - - Вспомните, - я родился в восемнадцатом году. - Нет также ничего неестественного или нелепого в предположении, что моя милая Дженни является моим другом. - - Другом! - Моим другом. - Конечно, мадам, дружба между двумя полами может существовать и поддерживаться без... - - - Фи! Мистер Шенди! - Без всякой другой пищи, мадам, кроме того нежного и сладостного чувства, которое всегда примешивается к дружбе между лицами разного пола. Соблаговолите, пожалуйста, изучить чистые и чувствительные части лучших французских романов: - - вы, наверно, будете поражены, мадам, когда увидите, как богато разукрашено там целомудренными выражениями сладостное чувство, о котором я имею честь говорить.


^TГЛАВА XIX^U

Я скорее взялся бы решить труднейшую геометрическую задачу, чем объяснить, каким образом джентльмен такого недюжинного ума, как мой отец, - - сведущий, как, должно быть, уже заметил читатель, в философии и ею интересовавшийся, - а также мудро рассуждавший о политике - и никоим образом не невежда. (как это обнаружится дальше) в искусстве спорить, - мог забрать себе в голову мысль, настолько чуждую ходячим представлениям, - что боюсь, как бы читатель, когда я ее сообщу ему, не швырнул сейчас же книгу прочь, если он хоть немного холерического темперамента; не расхохотался от души, если он сангвиник; - и не предал ее с первого же взгляда полному осуждению, как дикую и фантастическую, если он человек серьезного и мрачного нрава. Мысль эта касалась выбора и наречения христианскими именами, от которых, по его мнению, зависело гораздо больше, чем то способны уразуметь поверхностные умы.
Мнение его в этом вопросе сводилось к тому, что хорошим или дурным именам, как он выражался, присуще особого рода магическое влияние, которое они неизбежно оказывают на наш характер и на наше поведение.
Герой Сервантеса не рассуждал на эту тему с большей серьезностью или с большей уверенностью, - - он не мог сказать о злых чарах волшебников, порочивших его подвиги, - или об имени Дульцинеи, придававшем им блеск, - больше, чем отец мой говорил об именах Трисмегиста или Архимеда, с одной стороны, - или об именах Ники или Симкин, с другой. - Сколько Цезарей и Помпеев, - говорил он, - сделались достойными своих имен лишь в силу почерпнутого из них вдохновения. И сколько неудачников, - прибавлял он, - отлично преуспело бы в жизни, не будь их моральные и жизненные силы совершенно подавлены и уничтожены именем Никодема.
- Я ясно вижу, сэр, по глазам вашим вижу (или по чему-нибудь другому, смотря по обстоятельствам), - говорил обыкновенно мой отец, - что вы не расположены согласиться с моим мнением, - и точно, - продолжал он: - кто его тщательно не исследовал до самого конца, - тому оно, не спорю, покажется скорее фантастическим, чем солидно обоснованным; - - и все-таки, сударь мой (если осмелюсь основываться на некотором знании вашего характера), я искренно убежден, что я немногим рискну, представив дело на ваше усмотрение, - не как стороне в этом споре, но как судье, - и доверив его решение вашему здравому смыслу и беспристрастному расследованию. - - Вы свободны от множества мелочных предрассудков, прививаемых воспитанием большинству людей, обладаете слишком широким умом, чтобы оспаривать чье-нибудь мнение просто потому, что у него нет достаточно приверженцев. Вашего сына! - вашего любимого сына, - от мягкого и открытого характера которого вы так много ожидаете, - вашего Билли, сэр! - разве вы решились бы когда-нибудь назвать Иудой? - Разве вы, дорогой мой, - говорил мой отец, учтивейшим образом кладя вам руку на грудь, - тем мягким и неотразимым piano, которого обязательно требует argumentum ad hominem {Довод к личности (лат.), то есть обращенный к убеждениям и предрассудкам лица, которому хотят что-нибудь доказать.} - разве вы, если бы какой-нибудь христопродавец предложил это имя для вашего мальчика и поднес вам при этом свой кошелек, разве вы согласились бы на такое надругательство над вашим сыном? - - Ах, боже мой! - говорил он, поднимая кверху глаза, - если у меня правильное представление о вашем характере, сэр, - вы на это не способны; - вы бы отнеслись с негодованием к этому предложению; - вы бы с отвращением швырнули соблазн в лицо соблазнителю.
Величие духа, явленное вашим поступком, которым я восхищаюсь, и обнаруженное вами во всей этой истории великолепное презрение к деньгам поистине благородны; - но высшей похвалы достоин принцип, которым вы руководствовались, - а именно: ваша родительская любовь, в согласии с высказанной здесь гипотезой, подсказала вам, что если бы сын ваш назван был Иудой, - то мысль о гнусном предательстве, неотделимая от этого имени, всю жизнь сопровождала бы его, как тень, и в конце концов сделала бы из него скрягу и подлеца, невзирая на ваш, сэр, добрый пример.
Я не встречал человека, способного отразить этот довод. - - Но ведь если уж говорить правду о моем отце, - то он был прямо-таки неотразим, как в речах своих, так и в словопрениях;- он был прирожденный оратор: FONT SIZE=3>QeodidaktoV {Наученный богом (греч.).}. - Убедительность, так сказать, опережала каждое его слово, элементы логики и риторики были столь гармонически соединены в нем, - и вдобавок он столь тонко чувствовал слабости и страсти своего собеседника, - -что сама Природа могла бы свидетельствовать о нем: "этот человек красноречив". Короче говоря, защищал ли он слабую или сильную сторону вопроса, и в том и в другом случае нападать на него было опасно. - - - А между тем, как это ни странно, он никогда не читал ни Цицерона, ни Квинтилиана "De Oratore", ни Исократа, ни Аристотеля, ни Лонгина из древних; - - ни Фоссия, ни Скиоппия, ни Рама, ни Фарнеби из новых авторов; - и, что еще более удивительно, ни разу в жизни не высек он в уме своем ни малейшей искорки ораторских тонкостей хотя бы беглым чтением Кракенторпа или Бургередиция, или какого-нибудь другого голландского логика или комментатора; он не знал даже, в чем заключается различие между argumentum ad ignorantiam {Довод, рассчитанный на невежество (лат.).} и argumentum ad hominem; так что, я хорошо помню, когда он привез меня для зачисления в колледж Иисуса в ***, - достойный мой наставник и некоторые члены этого ученого общества справедливо поражены были, - что человек, не знающий даже названий своих орудий, способен так ловко ими пользоваться.
А пользоваться ими по мере своих сил отец мой принужден был беспрестанно; - - ведь ему приходилось защищать тысячу маленьких парадоксов комического характера, - - большая часть которых, я в этом убежден, появилась сначала в качестве простых чудачеств на правах vive la bagatelle; {Да здравствует дурачеств. (франц.).} позабавившись ими с полчаса и изощрив на них свое остроумие, он оставлял их до другого раза.
Я высказываю это не просто как гипотезу или догадку о возникновении и развитии многих странных воззрений моего отца, - но чтобы предостеречь просвещенного читателя против неосмотрительного приема таких гостей, которые, после многолетнего свободного и беспрепятственного входа в наш мозг, - в заключение требуют для себя права там поселиться, - действуя иногда подобно дрожжам, - но гораздо чаще по способу нежной страсти, которая начинается с шуток, - а кончается совершенно серьезно.
Было ли то проявлением чудачества моего отца, - или его здравый смысл стал под конец жертвой его остроумия, - и в какой мере во многих своих взглядах, пусть даже странных, он был совершенно прав, - - читатель, дойдя до них, решит сам. Здесь же я утверждаю только то, что в своем взгляде на влияние христианских имен, каково бы ни было его происхождение, он был серьезен; - тут он всегда оставался верен себе; - - тут он был систематичен и, подобно всем систематикам, готов был сдвинуть небо и землю и все на свете перевернуть для подкрепления своей гипотезы. Словом, повторяю опять: - он был серьезен! - и потому терял всякое терпение, видя, как люди, особенно высокопоставленные, которым следовало бы быть более просвещенными, - - проявляют столько же - а то и больше - беспечности и равнодушия при выборе имени для своих детей, как при выборе кличек Понто или Купидон для своих щенков.
- Дурная это манера, - говорил он, - и особенно в ней неприятно то, что с выбранным злонамеренно или неосмотрительно дрянным именем дело обстоит не так, как, скажем, с репутацией человека, которая, если она замарана, может быть потом обелена - - - и рано или поздно, если не при жизни человека, то, по крайней мере, после его смерти, - так или иначе восстановлена в глазах света; но то пятно, - - говорил он, - никогда не смывается; - он сомневался даже, чтобы постановление парламента могло тут что-нибудь сделать. - - Он знал не хуже вашего, что законодательная власть в известной мере полномочна над фамилиями; - но по очень веским соображениям, которые он мог привести, она никогда еще не отваживалась, - говорил он, - сделать следующий шаг.
Замечательно, что хотя отец мой, вследствие этого мнения, питал, как я вам говорил, сильнейшее пристрастие и отвращение к некоторым именам, - однако наряду с ними существовало еще множество имен, которые были в его глазах настолько лишены как положительных, так и отрицательных качеств, что он относился к ним с полным равнодушием. Джек, Дик и Том были именами такого сорта; отец называл их нейтральными, - утверждая без всякой иронии, что с сотворения мира имена эти носило, по крайней мере, столько же негодяев и дураков, сколько мудрых и хороших людей, - так что, по его мнению, влияния их, как в случае равных сил, действующих друг против друга в противоположных направлениях, взаимно уничтожались; по этой причине он часто заявлял, что не ценит подобное имя ни в грош. Боб, имя моего брата, тоже принадлежало к этому нейтральному разряду христианских имен, очень мало влиявших как в ту, так и в другую сторону; и так как отец мой находился случайно в Эпсоме, когда оно было ему дано, - то он часто благодарил бога за то, что оно не оказалось худшим. Имя Андрей было для него чем-то вроде отрицательной величины в алгебре, - оно было хуже, чем ничего, - говорил отец. - Имя Вильям он ставил довольно высоко, - - зато имя Нампс он опять-таки ставил очень низко, - а уж Ник, по его словам, было не имя, а черт знает что.
Но из всех имен на свете он испытывал наиболее непобедимое отвращение к Тристраму; - не было в мире вещи, о которой он имел бы такое низкое и уничтожающее мнение, как об этом имени, - будучи убежден, что оно способно произвести in rerum natural {В природе вещей (лат.).} лишь что-нибудь крайне посредственное и убогое; вот почему посреди спора на эту тему, в который, кстати сказать, он частенько вступал, - - он иногда вдруг разражался горячей эпифонемой или, вернее, эротесисом, возвышая на терцию, а подчас и на целую квинту свой голос, - и в упор спрашивал своего противника, возьмется ли он утверждать, что помнит, - - или читал когда-нибудь, - или хотя бы когда-нибудь слышал о человеке, который назывался бы Тристрамом и совершил бы что-нибудь великое или достойное упоминания? - Нет, - говорил он, - Тристрам! - Это вещь невозможная.
Так что же могло помешать моему отцу написать книгу и обнародовать эту свою идею? Мало пользы для тонкого спекулятивного ума оставаться в одиночестве со своими мнениями. - ему непременно надо дать им выход. - Как раз это и сделал мой отец: - в шестнадцатом году, то есть за два года до моего рождения, он засел за диссертацию, посвященную слову _Тристрам_, - в которой с большой прямотой и скромностью излагал мотивы своего крайнего отвращения к этому имени.
Сопоставив этот рассказ с титульным листом моей книги, - благосклонный читатель разве не пожалеет от души моего отца? - Видеть методичного и благонамеренного джентльмена, придерживающегося усердно хотя и странных, - однако же безобидных взглядов, - столь жалкой игрушкой враждебных сил; - узреть его на арене поверженным среди всех его толкований, систем и желаний, опрокинутых и расстроенных, - наблюдать, как события все время оборачиваются против него, - и притом столь решительным и жестоким образом, как если бы они были нарочно задуманы и направлены против него, чтобы надругаться над его умозрениями! - - Словом, видеть, как такой человек на склоне лет, плохо приспособленный к невзгодам, десять раз в день терпит мучение, - десять раз в день называет долгожданное дитя свое именем Тристрам! - Печальные два слога! Они звучали для его слуха в унисон с простофилей и любым другим ругательным словом. - -Клянусь его прахом, - если дух злобы находил когда-либо удовольствие в том, чтобы расстраивать планы смертных, - так именно в данном случае; - и если бы не то обстоятельство, что мне необходимо родиться, прежде чем быть окрещенным, то я сию же минуту рассказал бы читателю, как это произошло.


^TГЛАВА XX^U

- - - - Как могли вы, мадам, быть настолько невнимательны, читая последнюю главу? Я вам сказал в ней, что моя мать не была паписткой. - - Паписткой! Вы мне не говорили ничего подобного, сэр. - Мадам, позвольте мне повторить еще раз, что я это сказал настолько ясно, насколько можно сказать такую вещь при помощи недвусмысленных слов. - В таком случае, сэр, я, вероятно, пропустила страницу. - Нет, мадам, - вы не пропустили ни одного слова. - - Значит, я проспала, сэр. - Мое самолюбие, мадам, не может предоставить вам эту лазейку. - - В таком случае, объявляю, что я ровно ничего не понимаю в этом деле. - Как раз это я и ставлю вам в вину и в наказание требую, чтобы вы сейчас же вернулись назад, то есть, дойдя до ближайшей точки, перечитали всю главу сызнова.
Я назначил этой даме такое наказание не из каприза или жестокости, а из самых лучших намерений, и потому не стану перед ней извиняться, когда она кончит чтение. - Надо бороться с дурной привычкой, свойственной тысячам людей помимо этой дамы, - читать, не думая, страницу за страницей, больше интересуясь приключениями, чем стремясь почерпнуть эрудицию и знания, которые непременно должна дать книга такого размаха, если ее прочитать как следует. - - Ум надо приучить серьезно размышлять во время чтения и делать интересные выводы из прочитанного; именно в силу этой привычки Плиний Младший утверждает, что "никогда ему не случалось читать настолько плохую книгу, чтобы он не извлек из нее какой-нибудь пользы". Истории Греции и Рима, прочитанные без должной серьезности и внимания, - принесут, я утверждаю, меньше пользы, нежели история "Паризма" и "Паризмена" или "Семерых английских героев", прочитанные вдумчиво.
- - - - Но тут является моя любезная дама. - Что же, перечитали вы еще раз эту главу, как я вас просил? - Перечитали; и при этом вторичном чтении вы не обнаружили места, допускающего такой вывод? - - Ни одного похожего слова! - В таком случае, мадам, благоволите хорошенько поразмыслить над предпоследней строчкой этой главы, где я беру на себя смелость сказать: "Мне необходимо родиться, прежде чем быть окрещенным". Будь моя мать паписткой, мадам, в этом условии не было бы никакой надобности {*}.
{* Римские церковные обряды предписывают в опасных случаях крещение ребенка до его рождения, - но под условием, чтобы какая-нибудь часть тела младенца была видима крестящему. - - - Однако доктора Сорбонны на совещании, происходившем 10 апреля 1733 года. - расширили полномочия повивальных бабок, постановив, что даже если бы не показалось ни одной части тела младенца, - - - крещение тем не менее должно быть совершено над ним при помощи впрыскивания - par le moyen d'une petite canule, - то есть шприца. - Весьма странно, что святой Фома Аквинат, голова которого так хорошо была приспособлена как для завязывания, так и для развязывания узлов схоластического богословия, - принужден был, после того как на решение этой задачи было положено столько трудов, - в заключение отказаться от нее, как от второй chose impossible. - "Infantes in maternis uteris existantes (рек святой Фома) baplizari possunt nullo modo" {*}). - Ах, Фома, Фома!
Если читатель любопытствует познакомиться с вопросом о крещении при помощи впрыскивания, как он представлен был докторами Сорбонны, - вместе с их обсуждением его, - то он найдет это в приложении к настоящей главе. - Л. Стерн.
{* Дети, находящиеся в утробе матери, никаким способом не могут быть окрещены (лат.).}}
Ужасное несчастье для моей книги, а еще более для литературного мира вообще, перед горем которого тускнеет мое собственное горе, - что этот гаденький зуд по новым ощущениям во всех областях так глубоко внедрился в наши привычки и нравы, - и мы настолько озабочены тем, чтобы получше удовлетворить эту нашу ненасытную алчность, - что находим вкус только в самых грубых и чувственных частях литературного произведения; - тонкие намеки и замысловатые научные сообщения улетают кверху, как духи; - тяжеловесная мораль опускается вниз, - и как те, так и другая пропадают для читателей, как бы продолжая оставаться на дне чернильницы.
Мне бы хотелось, чтобы мои читатели-мужчины не пропустили множество занятных и любопытных мест, вроде того, на котором была поймана моя читательница. Мне бы хотелось, чтобы этот пример возымел свое действие - и чтобы все добрые люди, как мужского, так и женского пола, почерпнули отсюда урок, что во время чтения надо шевелить мозгами.

Memoire, presente a Messieurs les Docteurs de Sorbonne {*}

{* Vide Deventer, Paris Edit. in 4ь tь, 1734, p. 366. - Л. Стерн. См. Деьентер, Париж, изд. ин кварто, 1Т34 г., стр. 366.}

Un Chirurgien Accoucheur represente a Messieurs les Docteurs de Sorbonne, qu'il y a des cas, quoique tres rares, ou une mere ne scauroit accoucher, et meme ou l'enfant est tellement renferme dans le sein de sa mere, qu'il ne fait paroitre aucune partie de son corps, ce qui seroit un cas, suivant le Rituels, de lui conferer, du moins sous condition, le bapteme. Le Chirurgien, qui consulte, pretend, par le moyen d'une petite canule, de pouvoir baptiser immediatement l'enfant, sans faire aucun tort a la mere. - - II demande si ce moyen, qu'il vient de proposer, est permis et legitime, et s'il peut s'en servir dans les cas qu'il vient d'exposer.


Reponse

Le Conseil estime, que la question proposee souffre de grandes difficultes. Les Theologiens posent d'un cote pour principe, que le bapteme, qui est une naissance spirituelle, suppose une premiere naissance; il faut etre ne dans le monde, pour renaitre en Jesus Christ, comme ils l'enseignent. S. Thomas, 3 part, quaest. 88, art. 11, suit cette doctrine comme une verite constante; l'on ne peut, dit ce S. Docteur, baptiser les enfans qui sont renfermes dans le sein de leurs meres; et S. Thomas est fonde sur ce, que les enfans ne sont point nes, et ne peuvent etre comptes parmi les autre hommes; d'ou il conclud, qu'ils ne peuvent etre l'objet d'une action exterieure, pour recevoir par leur ministere les sacremens necessaires au salut : Pueri in maternis uteris existentes nondum prodierunt in lucem, ut cum aliis hominibus vitam ducant; unde non possunt subjici action! humanae, ut per eorum ministerium sacramenta recipiant ad salutem. Les rituels ordonnent dans la pratique ce que les theologiens ont etabli sur les memes matieres; et ils deffendent tous d'une maniere uniforme, de baptiser les enfans qui sont renfermes dans le sein de leurs meres, s'ils ne font paroitre quelque partie de leurs corps. Le concours des theologiens et des rituels, qui sont les regles des dioceses, paroit former une autorite qui termine la question presente; cependant le conseil de conscience considerant d'un cote, que le raisonnement des theologiens est uniquement fonde sur une raison de convenance, et que la deffense des rituels suppose que l'on ne peut baptiser immediatement les enfans ainsi renfermes dans le sein de leurs meres, ce qui est contre la supposition presente; et d'une autre cote, considerant que les memes theologiens enseignent, que l'on peut risquer les sacremens que Jesus Christ a etablis comme des moyens faciles, mais necessaires pour sanctifier les hommes; et d'ailleurs estimant, que les enfans enfermes dans le sein de leurs meres pourroient etre capables de salut, parce qu'ils sont capables de damnation ; - pour ces considerations, et en egard a l'expose, suivant lequel on assure avoir trouve un moyen certain de baptiser ces enfans ainsi renfermes, sans faire aucun tort a la mere, le Conseil estime que l'on pourvoit se servir du moyen propose, dans la confiance qu'il a, que Dieu n'a point laisse ces sortes d'enfans sans aucun secours, et supposant, comme il est expose, que le moyen dont il s'agit est propre a leur procurer le bapteme; cependant comme il s'agiroit en autorisant la pratique proposee, de changer une regle universellement etablie, le Conseil croit que celui qui consulte doit s'addresser a son eveque, et a qui il appartient de juger de l'utilite et du danger du moyen propose, et comme, sous le bon plaisir de l'eveque, le Conseil estime qu'il faudrait recourir au Pape, qui a le droit d'expliquer les regies de l'eglise, et d'y deroger dans le cas, ou la loi ne scauroit obliger, quelque sage et quelque utile que paroisse la maniere de baptiser dont il s'agit, le Conseil ne pourroit l'approuver sans le concours de ces deux autorites. On conseille au moins a celui qui consulte, de s'addresser a son eveque, et de lui faire part de la presente decision, afin que, si le prelat entre dans les raisons sur lesquelles les'docteurs soussignes s'appuyent, il puisse etre autorise dans le cas de necessite, ou il risqueroit trop d'attendre que la permission fut demandee et accordee d'employer le moyen qu'il propose si avantageux au salut de l'enfant. Au reste, le Conseil, en estimant que l'on pourroit s'en servir, croit cependant, que si les enfans dont il s'agit, venoient au monde, contre l'esperance de ceux qui se seroient servis du meme moyen, il seroit necessaire de le baptiser sous condition, et en cela le Conseil se conforme a tous les rituels, qui en autorisant le bapteme d'un enfant qui fait paroitre quelque partie de son corps, enjoignent neantmoins, et ordonnent de le baptiser sous condition, s'il vient heureusement au monde.
Delibere en Sorbonne, le 10 Avril, 1733. A Le Moyne, L. De Romigny, De Marcilly {*}.

{* Докладная записка, представленная господам докторам Сорбонны. Некий лекарь-акушер докладывает господам докторам Сорбонны, что бывают случаи, правда очень редкие, когда мать не в состоянии разрешиться от бремени, - и бывает даже, что младенец так закупорен в утробе своей матери, что не показывает ни одной части своего тела, в каковых случаях, согласно церковным уставам, было бы позволительно совершить над ним крещение, по крайней мере, условно. Пользующий лекарь утверждает, что при помощи шприца можно непосредственно крестить младенца без всякого вреда для матери. - - Он спрашивает, является ли предлагаемое им средство позволительным и законным и может ли он им пользоваться в вышеизложенных случаях.
Ответ. Совет полагает, что предложенный вопрос сопряжен с большими трудностями. Богословы принимают, с одной стороны, за основоположение, что крещение, каковое является рождением духовным, предполагает рождение первоначальное; согласно их учению, надо родиться на свет, дабы возродиться в Иисусе Христе. Св. Фома, 3-я часть, вопр. 88, ст. 11, следует этому учению как непреложной истине: нельзя, - говорит сей ученый, сей святой доктор, - крестить младенцев, заключенных в утробе матери; св. Фома основывается на том, что неродившиеся младенцы не могут быть причислены к людям; откуда он заключает, что они но могут быть предметом внешнего воздействия, чтобы принимать через посредство других людей таинства, необходимые для спасения. "Младенцы, в утробе матери пребывающие, еще не появились на свет, дабы вести жизнь с другими людьми, а посему они не могут подвергаться воздействию людей и через их посредство принимать таинство во спасение". Церковные уставы предписывают на практике то, что определено богословами (относительно этих вещей), а последние все одинаково запрещают крестить младенцев, заключенных в утробе матери, если нельзя было увидеть какую-нибудь часть их тела. Единомыслие богословов и церковных уставов, полагаемых за правило в епархиях, представляет такой авторитет, что им, по-видимому, решается настоящий вопрос. Однако же Духовный совет, принимая во внимание, с одной стороны, что рассуждение богословов основано единственно на соблюдении благовидности и что запрещение церковных уставов исходит из того, что нельзя непосредственно крестить младенцев, заключенных в утробе матери, что идет вразрез с настоящим предположением; а с другой стороны, принимая во внимание, что те же богословы говорят о возможности совершать наудачу таинства, установленные Иисусом Христом, как легкие, но необходимые средства для освящения людей; и кроме того, считая, что младенцы, заключенные в утробе матери, могут получить спасение, потому что они могут быть осуждены на вечные муки; - по этим соображениям и ввиду представленного доклада, в котором заверяется, что найдено верное средство крестить заключенных таким образом младенцев без всякого вреда для матери, Совет полагает возможным пользоваться предложенным средством, в уповании, что бог не оставил этого рода младенцев без всякой помощи, и полагая, как в означенном докладе сказано, что средство, о котором идет речь, способно обеспечить совершение над ними таинства; со всем тем, поскольку дозволить применение предложенного средства значило бы изменить повсеместно установленный порядок, то Совет считает, что пользующий лекарь обязан обратиться к своему епископу, коему и подобает судить о пригодности или об опасности предложенного средства, и так как Совет полагает, что, с соизволения епископа, следовало бы обратиться к папе, коему принадлежит право изъяснять уставы церкви и от них отступать в тех случаях, когда закон не может иметь обязательной силы, то сколь бы ни казался разумным и полезным способ крещения, о коем идет речь, Совет был бы не вправе его одобрить без согласия обеих названных властей. Во всяком случае, можно посоветовать пользующему лекарю обратиться к своему епископу и сообщить ему настоящие решения и, буде названный прелат согласится с доводами, на кои опираются нижеподписавшиеся доктора, считать лекаря полномочным во всех тех случаях, когда было бы слишком опасно ждать, пока будет испрошено и дано позволение употребить предлагаемое им средство, столь благоприятное для спасения младенца. Впрочем, Совет, допуская возможность пользоваться названным средством, полагает, однако, что, буде младенцы, о коих идет речь, появились бы на свет вопреки ожиданию тех, кои воспользовались бы названным средством, то их надлежало бы окрестить условно, в каковом своем мнении Совет сообразуется со всеми церковными уставами, кои, дозволяя крещение младенца, показывающегося наружу частью своего тела, предписывают тем не менее и наказывают окрестить его условно, буде он счастливо появится на свет.
Подвергнуто обсуждению в Сорбонне, 10 апреля 1733 года. А. ле Муан, Л. де Роминьи, де Марсильи.}

Мистер Тристрам Шенди, свидетельствуя свое почтение господам де Муану, де Роминьи и де Марсильи, надеется, что все они хорошо почивали ночью после столь утомительного совещания. - Он спрашивает, не будет ли проще и надежнее всех гомункулов окрестить единым махом на авось при помощи впрыскивания, немедленно после церемонии бракосочетания, но до его завершительного акта; - при условии, как и в вышеприведенном документе, чтобы каждый из гомункулов, если самочувствие его будет хорошее и он благополучно появится потом на свет, был бы окрещен вновь (sous condition {Условно (франц.).}) - - и, кроме того, постановить, что операция будет произведена (а это мистер Шенди считает возможным) par le moyen d'une petite canule и sans faire aucun tort au pere {Посредством шприца и не причиняя ущерба отцу (франц.).}.


^TГЛАВА XXI^U

- Интересно знать, что это за шум и беготня у них наверху, - проговорил мой отец, обращаясь после полуторачасового молчания к дяде Тоби, - который, надо вам сказать, сидел по другую сторону камина, покуривая все время свою трубку в немом созерцании новой пары красовавшихся на нем черных плисовых штанов. - Что у них там творится, братец? - сказал мой отец. - Мы едва можем слышать друг друга.
- Я думаю, - отвечал дядя Тоби, вынимая при этих словах изо рта трубку и ударяя два-три раза головкой о ноготь большого пальца левой руки, - я думаю... - сказал он. - Но, чтобы вы правильно поняли мысли дяди Тоби об этом предмете, вас надо сперва немного познакомить с его характером, контуры которого я вам сейчас набросаю, после чего разговор между ним и моим отцом может благополучно продолжаться.
- Скажите, как назывался человек, - я пишу так торопливо, что мне некогда рыться в памяти или в книгах, - впервые сделавший наблюдение, "что погода и климат у нас крайне непостоянны"? Кто бы он ни был, а наблюдение его совершенно правильно. - Но вывод из него, а именно "что этому обстоятельству обязаны мы таким разнообразием странных и чудных характеров", - принадлежит не ему; - он сделан был другим человеком, по крайней мере, лет полтораста спустя... Далее, что этот богатый склад самобытного материала является истинной и естественной причиной огромного превосходства наших комедий над французскими и всеми вообще, которые были или могли быть написаны на континенте, - это открытие произведено было лишь в середине царствования короля Вильгельма, - когда великий Драйден (если не ошибаюсь) счастливо напал на него в одном из своих длинных предисловий. Правда, в конце царствования королевы Анны великий Аддисон взял его под свое покровительство и полнее истолковал публике в двух-трех номерах своего "Зрителя"; но само открытие принадлежало не ему. - Затем, в-четвертых и в-последних, наблюдение, что вышеотмеченная странная беспорядочность нашего климата, порождающая такую странную беспорядочность наших характеров, - в некотором роде нас вознаграждает, давая нам материал для веселого развлечения, когда погода не позволяет выходить из дому, - это наблюдение мое собственное, - оно было произведено мной в дождливую погоду сегодня, 26 марта 1759 года, между девятью и десятью часами утра.
Таким-то образом, - таким-то образом, мои сотрудники и товарищи на великом поле нашего просвещения, жатва которого зреет на наших глазах, - таким-то образом, медленными шагами случайного приращения, наши физические, метафизические, физиологические, полемические, навигационные, математические, энигматические, технические, биографические, драматические, химические и акушерские знания, с пятьюдесятью другими их отраслями (большинство которых, подобно перечисленным, кончается на _ический_), в течение двух с лишним последних столетий постепенно всползали на ту akmh {Вершину (греч.).} своего совершенства, от которой, если позволительно судить но их успехам за последние семь лет, мы, наверно, уже недалеко.
Когда мы ее достигнем, то, надо надеяться, положен будет конец всякому писанию, - а прекращение писания положит конец всякому чтению: - что со временем, - _как война рождает бедность, а бедность - мир_, - должно положить конец всякого рода наукам; а потом - нам придется начинать все сначала; или, другими словами, мы окажемся на том самом месте, с которого двинулись в путь.
- Счастливое, трижды счастливое время! Я бы только желал, чтобы эпоха моего зачатия (а также образ и способ его) была немного иной, - или чтобы ее можно было без какого-либо неудобства для моего отца или моей матери отсрочить на двадцать - двадцать пять лет, когда перед писателями, надо Думать, откроются некоторые перспективы в литературном мире.
Но я забыл о моем дяде Тоби, которому пришлось все это время вытряхивать золу из своей курительной трубки.
Склад его души был особенного рода, делающего честь нашей атмосфере; я без всякого колебания отнес бы его к числу первоклассных ее продуктов, если бы в нем не проступало слишком много ярко выраженных черт фамильного сходства, показывавших, что своеобразие его характера было обусловлено больше кровью, нежели ветром или водой, или какими-либо их видоизменениями и сочетаниями. В связи с этим меня часто удивляло, почему отец мой, не без основания подмечая некоторые странности в моем поведении, когда я был маленьким, - ни разу не попытался дать им такое объяснение; ведь все без исключения семейство Шенди состояло из чудаков; - я имею в виду его мужскую часть, - ибо женские его представительницы были вовсе лишены характера, - за исключением, однако, моей двоюродной тетки Дины, которая, лет шестьдесят тому назад, вышла замуж за кучера и прижила от него ребенка; по этому поводу отец мой, в согласии со своей гипотезой об именах, не раз говорил: пусть она поблагодарит своих крестных папаш и мамаш.
Может показаться очень странным, - а ведь загадывать загадки читателю отнюдь не в моих интересах, и я не намерен заставлять его ломать себе голову над тем, как могло случиться, что подобное событие и через столько лет не потеряло своей силы и способно было нарушать мир и сердечное согласие, царившие во всех других отношениях между моим отцом и дядей Тоби. Казалось, что несчастье это, разразившись над нашей семьей, вскоре истощит и исчерпает свои силы - как это обыкновенно и бывает. - Но у нас никогда ничего не делалось, как у других людей. Может быть, в то самое время, когда это стряслось, у нас было какое-нибудь другое несчастье; но так как несчастья ниспосылаются для нашего блага, а названное несчастье не принесло _семье Шенди_ решительно ничего хорошего, то оно, возможно, притаилось в ожидании благоприятной минуты и обстоятельств, которые предоставили бы ему случай сослужить свою службу. - - - Заметьте, что я тут ровно ничего не решаю. - - Мой метод всегда заключается в том, чтобы указывать любознательным питателям различные пути исследования, по которым они могли бы добраться до истоков затрагиваемых мной событий; - не педантически, подобно школьному учителю, и не в решительной манере Тацита, который так мудрит, что сбивает с толку и себя и читателя, - но с услужливой скромностью человека, поставившего себе единую цель - помогать пытливым умам. - Для них я пишу, - и они будут читать меня, - если мыслимо предположить, что чтение подобных книг удержится очень долго, - до скончания века.
Итак, вопрос, почему этот повод для огорчений не потерял своей силы для моего отца и дяди, я оставляю нерешенным. Но как и в каком направлении он действовал, обратившись в причину размолвок между ними, это я могу объяснить с большой точностью. Вот как было дело.
_Мой дядя, Тоби Шенди_, мадам, был джентльмен, который, наряду с добродетелями, обычно свойственными человеку безукоризненной прямоты и честности, - обладал еще, и притом в высочайшей степени, одной, редко, а то и вовсе не помещаемой в списке добродетелей: то была крайняя, беспримерная природная стыдливость: - впрочем, слово _природная_ будет тут подходящим по той причине, что я не вправе предрешать вопрос, о котором вскоре пойдет речь, а именно: была ли эта стыдливость природной или приобретенной. - Но каким бы нутом она ни досталась дяде Тоби, это все же была стыдливость в самом истинном смысле; притом, мадам, не в отношении слов, ибо, к несчастью, он располагал крайне ограниченным их запасом, - но в делах; и этого рода стыдливость была ему присуща в такой степени, она поднималась в нем до такой высоты, что почти равнялась, если только это возможно, стыдливости женщины: той женской взыскательности, мадам, той внутренней опрятности ума и воображения, свойственной вашему полу, которая внушает нам такое глубокое почтение к нему.
Вы, может быть, подумаете, мадам, что дядя Тоби почерпнул эту стыдливость из ее источника; - что он провел большую часть своей жизни в общении с вашим полом и что основательное знание женщин и неудержимое подражание столь прекрасным образцам - создали в нем эту привлекательную черту характера.
Я бы желал, чтобы так оно и было, а однако, за исключением своей невестки, жены моего отца и моей матери, - дядя Тоби едва ли обменялся с прекрасным полом тремя словами за три года. Нет, он приобрел это качество, мадам, благодаря удару. - - Удару! - Да, мадам, он им обязан был удару камнем, сорванным ядром с бруствера одного горнверка при осаде Намюра и угодившим прямо в пах дяде Тоби. Каким образом удар камнем мог оказать такое действие? О, это длинная и любопытная история, мадам; - но если бы я вздумал вам ее излагать, то весь рассказ мой начал бы спотыкаться на все четыре ноги, - Я ее сохраняю в качестве эпизода на будущее, и каждое относящееся до нее обстоятельство будет в надлежащем месте добросовестно вам изложено. - А до тех пор я не вправе останавливаться на ней подробнее или сказать что-нибудь еще сверх уже сказанного, а именно - что дядя Тоби был джентльмен беспримерной стыдливости, которая еще как бы утончалась и обострялась неугасаемым жаром скромной семейной гордости, - и оба эти чувства были так сильны в нем, что он не мог без величайшего волнения слышать какие-либо разговоры о приключении с тетей Диной. Малейшего намека на него бывало достаточно, чтобы кровь бросилась ему в лицо, - когда мой отец распространялся на эту тему в случайном обществе, что ему часто приходилось делать для пояснения своей гипотезы, - эта злосчастная порча одной из прекраснейших веток нашей семьи была как нож в сердце дяди Тоби с его преувеличенным чувством чести и стыдливостью: часто он в невообразимом смятении отводил моего отца в сторону, журил его и говорил, что готов отдать ему все на свете, только бы он оставил эту историю в Покое.
Отец мой, я уверен, питал к дяде Тоби самую неподдельно нежную любовь, какая бывала когда-нибудь у одного брата к другому, и, чтобы успокоить сердце дяди Тоби в этом или в другом отношении, охотно сделал бы все, что один брат может разумно потребовать со стороны другого. Но исполнить эту просьбу было выше его сил.
- - Отец мой, как я вам сказал, был в полном смысле слова философ, - теоретик, - систематик; и приключение с тетей Диной было фактом столь же важным для него, как обратный ход планет для Коперника. Отклонения Венеры от своей орбиты укрепили Коперникову систему, названную так по его имени, а отклонения тети Дины от своей орбиты оказали такую же услугу укреплению системы моего отца, которая, надеюсь, отныне в его честь всегда будет называться _Шендиевой системой_.
Во всяком случае, другое семейное бесчестье вызвало бы у отца моего, насколько мне известно, такое же острое чувство стыда, как и у других людей, - и ни он, ни, полагаю, Коперник не предали бы огласке подмеченные ими странности и не привлекли бы к ним ничьего внимания, если бы не считали себя обязанными сделать это из уважения к истине. - Amiens Piato {Платон - мне друг (лат.).}, - говорил обыкновенно мой отец, толкуя свою цитату, слово за словом, дяде Тоби, - amicus Plato (то есть Дина была моей теткой), sed magis arnica veritas {Но еще больший друг мне истина (лат.).} - - (но истина моя сестра).
Это несходство характеров моего отца и дяди было источником множества стычек между братьями. Один из них терпеть не мог, чтобы при нем рассказывали об этом семейном позоре, - - - а другой не пропускал почти ни одного дня без того, чтобы так или иначе не намекнуть на него.
- Ради бога, - восклицал дядя Тоби, - и ради меня и ради всех нас, дорогой братец Шенди, - оставьте вы в покое эту историю с нашей теткой и не тревожьте ее праха; - - как можете вы, - - - как можете вы быть таким бесчувственным и безжалостным к доброй славе нашей семьи? - - Что такое для гипотезы слава семьи, - отвечал обыкновенно мой отец, - - И даже, если уж на то пошло, - что такое самая жизнь семьи? - - - Жизнь семьи! - восклицал тогда дядя Тоби, откидываясь на спинку кресла и поднимая вверх руки, глаза и одну ногу. - - Да, жизнь, - повторял мой отец, отстаивая свое утверждение. - - Сколько тысяч таких жизней ежегодно терпят крушение (по крайней мере, во всех цивилизованных странах) - - и ставятся ни во что, ценятся не больше, чем воздух, - при состязании в гипотезах. - На мой бесхитростный взгляд, - отвечал дядя Тоби, - каждый такой случай есть прямое убийство, кто бы его ни совершил. - - Вот в этом-то и состоит ваша ошибка, - возражал мой отец, - ибо in foro scientiae {Перед судом науки (лат.).} не существует никаких убийств, есть только смерть, братец.
На это дядя Тоби, махнув рукой на всякие иные аргументы, насвистывал только полдюжины тактов Лиллибуллиро. - - Надо вам сказать, что это был обычный канал, через который испарялось его возбуждение, когда что-нибудь возмущало или поражало его, - в особенности же, когда высказывалось суждение, которое он считал верхом нелепости.
Так как ни один из наших логиков или их комментаторов, насколько я могу припомнить, не счел нужным дать название этому особенному аргументу, - я беру здесь на себя смелость сделать это сам, по двум соображениям. Во-первых, чтобы, во избежание всякой путаницы в спорах, его всегда можно было так же ясно отличить от всех других аргументов, вроде argumentum ad verecundiam, ex absurdo, ex fortiori {Довод к совестливости, приведение к нелепости, необходимость признать сильнейший довод (лат.).} и любого другого аргумента, - и, во-вторых, чтобы дети детей моих могли сказать, когда голова моя будет покоиться в могиле, - что голова их ученого дедушки работала некогда столь же плодотворно, как и головы других людей, что он придумал и великодушно внес в сокровищницу Ars logica {Искусство логики (лат.).} название для одного из самых неопровержимых аргументов в науке. Когда целью спора бывает скорее привести к молчанию, чем убедить, то они могут прибавить, если им угодно, - и для одного из лучших аргументов.
Итак, я настоящим строго приказываю и повелеваю, чтобы аргумент этот известен был под отличительным наименованием argumentum fistulatorium {Свистательный довод (лат.).} и никак не иначе - и чтобы он ставился отныне в ряд с argumentum baculinum {Довод при помощи кошелька (лат.).} и argumentum ad crumeuam {Палочный довод (лат.).} и всегда трактовался в одной главе с ними.
Что касается argumentum tripodium {Довод таганом (лат.).}, который употребляется исключительно женщинами против мужчин, и argumentum ad rem {Вещественный довод (лат.).}, которым, напротив, пользуются только мужчины против женщин, - то так как их обоих по совести довольно для одной лекции, - и так как, вдобавок, один из них является лучшим ответом на другой, - пусть они тоже будут обособлены и излагаются отдельно.


^TГЛАВА XXII^U

Ученый епископ Холл, - я разумею знаменитого доктора Джозефа Холла, бывшего епископом Эксетерским в царствование короля Иакова Первого, - говорит нам в одной из своих Декад, которыми он заключает "Божественное искусство размышления", напечатанное в Лондоне в 1610 году Джоном Билом, проживающим в Олдерсгейт-стрит, что нет ничего отвратительнее самовосхваления, и я совершенно с ним согласен.
Но с другой стороны, если вам в чем-то удалось достичь совершенства и это обстоятельство рискует остаться незамеченным, - я считаю, что столь же отвратительно лишиться почести и сойти в могилу, унеся тайну своего искусства.
Я нахожусь как раз в таком положении.
Ибо в этом длинном отступлении, в которое я случайно был вовлечен, равно как и во все мои отступления (за единственным исключением), есть одна тонкость отступательного искусства, достоинства которого, боюсь, до сих пор ускользали от внимания моего читателя, и не по недостатку проницательности у него, а потому, что эту замечательную черту обычно не ищут и не предполагают найти в отступлениях: - состоит она в том, что хотя все мои отступления, как вы видите, правильные, честные отступления - и хотя я уклоняюсь от моего предмета не меньше и не реже, чем любой великобританский писатель, - однако я всегда стараюсь устроиться так, чтобы главная моя тема не стояла без движения в мое отсутствие.
Так, например, я только собрался было набросать вам основные черты крайне причудливого характера дяди Тоби, - как наткнулся на тетю Дину и кучера, которые увели нас за несколько миллионов миль, в самое средоточие планетной системы. Невзирая на это, вы видите, что обрисовка характера дяди Тоби потихоньку продолжалась все это время; конечно, проводилась она не в основных своих линиях, - это было бы невозможно, - зато попутно, там и здесь, намечались кое-какие интимные черточки и легкие штришки, так что теперь вы уже гораздо лучше знакомы с дядей Тоби, чем раньше.
Благодаря такому устройству, вся внутренняя механика моего произведения очень своеобразна: в нем согласно действуют два противоположных движения, считавшихся до сих нор несовместимыми. Словом, произведение мое отступательное, но и поступательное в одно и то же время.
Это обстоятельство, сэр, отнюдь не похоже на суточное вращение земли вокруг своей оси, совершаемое одновременно с поступательным движением по эллиптической орбите, которое, совершаясь в годовом круговороте, приводит с собой приятное разнообразие и смену времен года; впрочем, должен признаться, мысль моя получила толчок именно отсюда, - как, мне кажется, и все величайшие из прославленных наших изобретений и открытий порождены были такими же обыденными явлениями.
Отступления, бесспорно, подобны солнечному свету; - они составляют жизнь и душу чтения. - Изымите их, например, из этой книги, - она потеряет всякую цену: - холодная, беспросветная зима воцарится на каждой ее странице; отдайте их автору, и он выступает, как жених, - всем приветливо улыбается, хлопочет о разнообразии яств и не дает уменьшиться аппетиту.
Все искусство в том, чтобы умело их состряпать и подать так, чтобы они служили к выгоде не только читателя, но и писателя, беспомощность которого в этом предмете поистине достойна жалости: ведь стоит ему только начать отступление, - и мгновенно все его произведение останавливается как вкопанное, - а когда он двинется вперед с главной своей темой, - тогда конец всем его отступлениям.
- Ничего не стоит такая работа. Вот почему я, как вы видите, с самого начала так перетасовал основную тему и привходящие части моего произведения, так переплел и перепутал отступательные и поступательные движения, зацепив одно колесо за другое, что машина моя все время работает вся целиком и, что всего важнее, проработает так еще лет сорок, если подателю здоровья угодно будет даровать мне на такой срок жизнь и хорошее расположение духа.


^TГЛАВА XXIII^U

Я чувствую сильную склонность начать эту главу самым нелепым образом и не намерен ставить препятствий своей фантазии. Вот почему приступаю я так:
Если бы в человеческую грудь вправлено было стекло, согласно предложению лукавого критика Мома, - то отсюда, несомненно, вытекло бы, во-первых, то нелепое следствие, - что даже самые мудрые и самые важные из нас должны были бы до конца жизни платить той или иной монетой оконный сбор.
И, во-вторых, что для ознакомления с чьим-либо характером ничего больше не требовалось бы, как, взяв портшез, потихонечку проследовать к месту наблюдения, как вы бы проследовали к прозрачному улью, - заглянуть в стеклышко, - увидеть в полной наготе человеческую душу, - понаблюдать за всеми ее движениями, - всеми ее тайными замыслами, - проследить все ее причуды от самого их зарождения и до полного созревания, - подстеречь, как она на свободе скачет и резвится; после чего, уделив немного внимания более чинному ее поведению, естественно сменяющему такие порывы, - взять перо и чернила и запечатлеть на бумаге исключительно лишь то, что вы увидели и можете клятвенно подтвердить. - Но на нашей планете писатель не обладает этим преимуществом, - на Меркурии оно (вероятно) у него есть, может быть даже, он там поставлен в еще более выгодные условия; - ведь страшная жара на этой планете, проистекающая от ее близкого соседства с солнцем и превосходящая, по вычислениям астрономов, жар раскаленною докрасна железа, - должно быть, давно уже обратила в стекло тела тамошних жителей (в качестве действующей причины), чтобы их приспособить к климату (что является причиной конечной) ; таким образом, пребывая в такой обстановке, вместилища их душ сверху донизу представляют собой не что иное (поскольку самая здравая философия не в состоянии доказать обратное), как тонкие прозрачные тела из? светлого стекла (за исключением пупочного узла); и вот, пока тамошние жители не состарятся и не покроются морщинами, отчего световые лучи, проходя сквозь них, подвергаются чудовищному преломлению, - или, отражаясь от них, достигают глаза по таким косым линиям, что увидеть человека насквозь невозможно, души их могут (если только они не вздумают соблюдать чисто внешние приличия или воспользоваться ничтожным прикрытием, которое им представляет точка пупка) - могут, повторяю я, с равным успехом дурачиться как внутри, так и вне своего жилища.
Но, как я уже сказал выше, это не относится к обитателям земли, - души наши не просвечивают сквозь тело, - все закутаны в темную оболочку необращенных в стекло плоти и крови; вот почему, если мы хотим проникнуть в характер наших ближних, нам надо как-то иначе приступить к этой задаче.
Воистину многообразны пути, по которым вынужден был направиться человеческий ум, чтобы дать ее точное решение.
Иные, например, рисуют все свои характеры при помощи духовых инструментов. - Вергилий пользуется этим способом в истории Дидоны и Энея; но он столь же обманчив, как дыхание славы, и, кроме того, свидетельствует об ограниченном даровании. Мне не безызвестно, что итальянцы притязают на математическую точность в обрисовках одного часто встречающегося среди них характера при помощи forte или piano некоего употребительного духового инструмента, который они считают непогрешимым. Я не решаюсь привести здесь название этого инструмента: - довольно будет, если я скажу, что он есть и у нас, - но нам в голову не приходит пользоваться им для рисования. - Это звучит загадочно, да и с расчетом на загадочность, по крайней мере ad populum {Для народа, то есть для широкого читателя (лат.).}, вот почему прошу вас, мадам, когда вы дойдете до этого места, читайте как можно быстрее и не останавливайтесь для наведения каких-либо справок.
Есть, далее, такие, что при обрисовке характера какого-нибудь человека пользуются только его выделениями, не прибегая больше ни к каким средствам: - но этот способ часто дает весьма неправильное представление, - если вы не делаете одновременно наброска того, как этот человек наполняется; в таком случае, поправляя один рисунок по другому, вы составляете с помощью их обоих вполне приемлемый образ.
Я бы ничего не возражал против этого метода, - я только думаю, что он слишком отчетливо изобличает муки творчества, - и кажется еще более педантичным оттого,, что заставляет вас бросить взгляд на остальные non naturalia человека. Почему самые натуральные жизненные отправления человека должны называться ненатуральными - это другой вопрос.
Есть, в-четвертых, еще и такие, которые относятся с презрением ко всем этим выдумкам, - не потому, что у них самих богатое воображение, но благодаря усердному применению методов, напоминающих приспособления художников-пентаграфистов {Пентаграф - прибор для механического копирования гравюр и картин в любых пропорциях. - Л. Стерн.} по части снимания копий. - Таковы, да будет вам известно, великие историки.
Одного из них вы увидите рисующим характер во весь рост против света: - это неблагородно, нечестно и несправедливо по отношению к характеру человека, который позирует.
Другие, чтобы исправить дело, снимают с вас портрет в камере-обскуре: - это хуже всего, - так как вы можете быть уверены, что там вас изобразят в одной из самых смешных ваших поз.
Чтобы избежать всех этих ошибок при обрисовке характера дяди Тоби, я решил не прибегать ни к каким механическим средствам, равным образом и карандаш мой не подпадает под влияние никакого духового инструмента, в который когда-либо дули как по эту, так и по ту сторону Альп, - я не стану также рассматривать, чем он наполняется и что из себя извергает, пли касаться его non naturalia, - короче говоря, я нарисую его характер на основании его конька.


^TГЛАВА XXIV^U

Если бы я не был внутренне убежден, что читатель горит нетерпением узнать наконец характер дяди Тоби, - я бы предварительно постарался доказать ему, что нет более подходящего средства для обрисовки характеров, чем тот, на котором я остановил свой выбор.
Хотя я не берусь утверждать, что человек и его конек сносятся друг с другом точно таким же образом, как душа и тело, тем не менее между ними несомненно существует общение; и я склонен думать, что в этом общении есть нечто, весьма напоминающее взаимодействие наэлектризованных тел, и совершается оно посредством разгоряченной плоти всадника, которая входит в непосредственное соприкосновение со спиной конька. - От продолжительной езды и сильного трения тело всадника под конец наполняется до краев материей конька: - так что если только вы в состоянии ясно описать природу одного из них, - вы можете составить себе достаточно точное представление о способностях и характере другого.
Конек, на котором всегда ездил дядя Тоби, по-моему, вполне достоин подробного описания, хотя бы только за необыкновенную оригинальность и странный свой вид; вы могли бы проехать от Йорка до Дувра, - от Дувра до Пензенса в Корнуэльсе и от Пензенса обратно до Йорка - и не встретили бы по пути другого такого конька; а если бы встретили, то, как бы вы ни спешили, вы б непременно остановились, чтобы его рассмотреть. В самом деле, поступь и вид его были так удивительны и весь он, от головы до хвоста, был до такой степени непохож на прочих представителей своей породы, что по временам поднимался спор, - - да точно ли он конек. Но, подобно тому философу, который в спорах со скептиком, отрицавшим реальность движения, в качестве самого убедительного довода вставал на ноги и прохаживался по комнате, - дядя Тоби в доказательство того, что конек его действительно конек, просто-напросто садился на него и скакал, - предоставляя каждому решать вопрос по своему усмотрению.
По правде говоря, дядя Тоби садился на своего конька с таким удовольствием и тот вез дядю Тоби так хорошо, - что его очень мало беспокоило, что об этом говорят или думают другие.
Однако давно уже пора дать вам описание этого конька. - Но надо держаться определенного порядка, и потому позвольте раньше рассказать вам, как дяди Тоби им, обзавелся,


^TГЛАВА XXV^U

Рана в паху, которую дядя Тоби получил при осаде Намюра, сделала его непригодным для службы, и ему оставалось только вернуться в Англию и там полечиться.
Целых четыре года был он прикован - сначала к своей постели, а потом к своей комнате, и во время лечения, продолжавшегося весь этот срок, он терпел невыразимые боли, - проистекавшие от последовательных отслоений os pubis {Лобковая кость (лат.).} и наружного края той части coxendix {Бедренная кость (лат.).}, которая называется os ilium {Подвздошная кость (лат.).}, - - - обе названные кости были у него плачевным образом раздроблены, как вследствие неправильной формы камня, который, как я вам сказал, сорвался с бруствера, - так и вследствие величины этого камня (довольно внушительной), - отчего лечивший его хирург все время склонялся к мысли, что сильные повреждения, произведенные им в паху дяди Тоби, обусловлены были скорее тяжестью камня, нежели его метательной силой, - и это было большое счастье для дяди Тоби. - часто говорил ему хирург.
Отец мой как раз в это время начинал дела в Лондоне и снял дом; а так как между двумя братьями были самые сердечные дружеские отношения и отец мой считал, что дядя Тоби нигде не мог бы получить столь внимательного и заботливого ухода, как у него в доме, - - то он предоставил ему лучшую комнату. - Но еще более красноречивым знаком его дружеских чувств было то, что стоило какому-нибудь знакомому или приятелю войти зачем-либо к нему в дом, как он брал его за руку и вел наверх, непременно желая, чтобы гость навестил его брата Тоби и поболтал часок у изголовья больного.
Рассказ о полученной ране облегчает солдату боль от нее: - так, по крайней мере, думали гости моего дяди, и часто, во время своих ежедневных визитов к нему, они из учтивости, проистекавшей из этого убеждения, переводили разговор на его рану, - а от раны разговор обыкновенно переходил к самой осаде.
Беседы эти были чрезвычайно приятны, и дядя Тоби получал от них большое облегчение; они помогли бы ему еще больше, если бы не вовлекали его в кое-какие непредвиденные затруднения, которые в течение целых трех месяцев сильно задерживали его лечение, так что, не попадись ему под руку средство из них выпутаться, они, наверно, свели бы его в могилу.
В чем заключались затруднения дяди Тоби, - - - вам ни за что не отгадать; - будь это вам под силу, - я бы покраснел; не как родственник, - не как мужчина, - даже не как женщина, - нет, я бы покраснел как автор, поскольку я вменяю себе в особенную заслугу именно то, что мой читатель ни разу еще не мог ни о чем догадаться. И в этом отношении, сэр, я настолько щепетилен и привередлив, что, считай я вас способным составить сколько-нибудь приближающееся к истине представление или мало-мальски вероятное предположение о том, что произойдет на следующей странице, - я бы вырвал ее из моей книги.



^TТОМ ВТОРОЙ^U

Tarassei touV СAnJrwroV ou ta Pragmata
СAlla ta peri twn Pragmatwn Dogmata.



^TГЛАВА I^U

Я начал новую книгу, чтобы иметь достаточно места для объяснения природы затруднений, в которые вовлечен был дядя Тоби благодаря многочисленным разговорам и расспросам относительно осады Намюра, где он получил свою рану.
Если читатель читал историю войн короля Вильгельма, то я должен ему напомнить, а если не читал, - то я ему сообщаю, что одной из самых памятных атак в эту осаду была атака, произведенная англичанами и голландцами на вершину передового контрэскарпа перед воротами Святого Николая, который прикрывал большой шлюз; в этом месте англичане терпели страшный урон от огня с кондргарды и полубастиона Святого Роха. Исход этой горячей схватки, в двух словах, был следующий: голландцы укрепились на контргарде, - англичане же овладели прикрытым путем перед воротами Святого Николая, несмотря на отвагу французских офицеров, которые, пренебрегая опасностью, шпагами защищали гласис.
Так как то была главная атака, очевидцем которой был дядя Тоби в Намюре, - слияние Мааса и Самбры разделяло осаждающую армию таким образом, что операции одной ее части были почти невидны для другой, - то дядя Тоби обыкновенно рассказывал с особенным красноречием и подробностями именно о ней; и его затруднения проистекали главным образом от почти непреодолимых препятствий, которые он встречал при попытках сделать свой рассказ вразумительным и дать настолько ясное представление о всех тонких различиях между эскарпом и контрэскарпом, - - гласисом и прикрытым путем, - - демилюном и равелином, - чтобы для слушателей его было совершенно понятно, что он имеет в виду и о чем ведет речь.
Даже специалистам нередко случается путать эти термины; - - так что вы не должны удивляться, если при своих стараниях объяснить их и исправить многочисленные ошибочные представления дядя Тоби нередко сбивал с толку своих гостей, а подчас сбивался и сам.
По правде говоря, если гость, которого отец приглашал наверх, не обладал достаточно ясной головой или если дядя Тоби был не в ударе, то все его усилия избежать темноты в таких разговорах обыкновенно ни к чему не приводили.
Рассказ об этом деле получался у дяди Тоби запутанным в особенности потому, - что при атаке на контрэскарп перед воротами Святого Николая, тянувшийся от берега Мааса до большого шлюза, - местность была во всех направлениях пересечена таким множеством плотин, канав, ручьев и шлюзов, - он так безнадежно среди них путался и увязал, что часто не в состоянии был двинуться ни вперед, ни назад, даже для спасения своей жизни; много раз ему приходилось отказываться от атаки только по этой причине.
Эти досадные осечки причиняли моему дяде Тоби Шенди больше волнений, чем вы воображаете; а так как отец, желая сделать брату приятное, беспрерывно приводил к нему все новых и новых приятелей и любопытных, - бедняге приходилось довольно туго.
Без сомнения, дядя Тоби был человек с большим самообладанием - и умел сохранять пристойный вид, я думаю, не хуже других; - но понятно, если он не мог выбраться из равелина, не попав в демилюн, или сойти с прикрытого пути, не свалившись на контрэскарп, не мог перейти плотину, не соскользнув в канаву, - понятно, как при таких условиях он должен был внутренне раздражаться, он и раздражался, - и хотя эти маленькие ежечасные неприятности могут показаться маловажными и не стоящими внимания человеку, не читавшему Гиппократа, однако, кто читал Гиппократа или доктора Джемса Макензи и размышлял о действии страстей и душевного возбуждения на переваривание пищи (отчего не на переваривание раны в такой же степени, как и на переваривание обеда?), - - тот легко поймет, какое резкое обострение боли должен был испытывать дядя Тоби единственно только по этой причине.
Дядя Тоби не в состоянии был философствовать на этот счет; - довольно было, что он так чувствовал, - и, натерпевшись боли и огорчений в течение трех месяцев сряду, он решил тем или иным способом от них избавиться.
Однажды утром лежал он на спине в своей постели, - природа его раны в паху и боль от нее не позволяли ему лежать в другом положении, - как вдруг его осенила мысль, что если бы удалось купить и наклеить на доску такую вещь, как большая карта города и крепости Намюра с окрестностями, то это, вероятно, принесло бы ему облегчение. Я отмечаю здесь желание дяди Тоби иметь под рукой окрестности города и крепости по той причине, что рана была им получена в одном из траверсов, саженях в тридцати от входящего угла траншеи и против исходящего угла полубастиона Святого Роха; - - таким образом, он был почти уверен, что мог бы воткнуть булавку в то самое место, где он стоял, когда его ударило камнем.
Желание дяди Тоби исполнилось, и он, таким образом, не только избавился от массы докучных объяснений, но получил также, как вы увидите, счастливую возможность обзавестись своим коньком.


^TГЛАВА II^U

Затрачиваясь на устройство подобного угощения, вы сделаете большую глупость, если так худо распорядитесь, что дадите вашим критикам и господам с разборчивым вкусом его разбранить; а вы их скорее всего к этому побудите, не послав им приглашения или, что ничуть не менее оскорбительно, сосредоточив все ваше внимание на остальных гостях, как будто за столом у вас не было ни одного (профессионального) критика.
- - - Я держусь настороже в отношении обеих этих оплошностей; в самом деле, я, во-первых, нарочно оставил полдюжины свободных мест, - а во-вторых, я с ними со всеми чрезвычайно обходителен. - Джентльмены, ваш покорный слуга уверяет вас, что ни одно общество не могло бы доставить ему и половины такого удовольствия, - видит бог, я рад вас принять, - прошу только вас быть как дома, садитесь без церемонии и кушайте на здоровье.
Я сказал, что оставил шесть мест, и готов был уже простереть свою любезность еще далее, освободив для них также и седьмое место, - то, у которого стою я сам; - но тут один критик (не профессиональный, - а природный) сказал мне, что я неплохо справился со своими обязанностями, так что я немедленно его займу, в надежде, однако, что в следующем году мест у меня будет гораздо больше.
- - - Но каким же образом, скажите на милость, мог ваш дядя Тоби, который, по-видимому, был военным и которого вы изображаете вовсе не глупым, - каким образом мог он быть в то же самое время таким путаным, тупым, бестолковым человеком, как - Убедитесь воочию.
Да, я мог бы ответить вам, сэр критик, но я считаю это ниже своего достоинства. - - - Это был бы бранный ответ, - - подходящий только для того, кто не в состоянии дать ясный и удовлетворительный отчет о предмете или проникнуть достаточно глубоко в первопричины человеческого невежества и запутанности наших мыслей. Кроме того, такой ответ был бы храбрым, и потому я его отвергаю: ибо хотя он как нельзя лучше шел бы дяде Тоби как солдату, - и не приобрети он в таких атаках привычки насвистывать Лиллибуллиро, - он бы, верно, и дал его, потому что был человеком храбрым; все-таки ответ этот для меня совсем не годится. Вы же ясно видите, что я пишу как человек ученый, что даже мои сравнения, мои намеки, мои пояснения, мои метафоры все ученые, - и что я должен подобающим образом выдержать свою роль, а также подобающим образом ее оттенить, - иначе что бы со мной сталось? Да я бы погиб, сэр! - В ту самую минуту, когда я готовлюсь затворить двери перед одним критиком, я бы впустил к себе двух других.
- - - - Поэтому я отвечаю так:
Скажите, пожалуйста, сэр, среди прочитанных вами за вашу жизнь книг попадался ли вам когда-нибудь "Опыт о человеческом разуме" Локка? - - - Не отвечайте слишком поспешно, - ведь многие, я знаю, ссылаются на эту книгу, не прочитав ее, и многие ее читали, ничего в ней не понимая. - Пели вы принадлежите к числу тех или других, я в двух словах - ведь пишу я с просветительными целями - скажу вам, что это за книга. - Это история. - История! Чья? Чего? Откуда? С каких пор? - Не горячитесь. - - Книга эта, сэр, посвящена истории (и за одно это ее можно порекомендовать каждому) того, что происходит в человеческом уме; и если вы скажете о названной книге только это и ничего больше, поверьте, вы будете в метафизических кругах далеко не последним человеком.
Но это мимоходом.
Теперь же, если вы решаетесь последовать за мной дальше и заглянуть в самый корень вопроса, то увидите, что причины темноты и путаницы в человеческом уме бывают трех родов.
Во-первых, милостивый государь, притупленность органов чувств. Во-вторых, слабость и мимолетность впечатлений, производимых предметами даже в тех случаях, когда названные органы чувств не притуплены. И в-третьих, подобная решету память, неспособная удерживать то, что она получает. - Кликните Долли, вашу горничную, и я согласен отдать вам свой колпак с колокольчиком, если мне не удастся представить дело это с такой ясностью, что даже Долли все поймет не хуже Мальбранша.
- - Вот Долли написала письмо Робину и сунула руку в сумочку, висящую у нее на правом боку, - воспользуйтесь этим случаем и припомните, что на свете нет ничего более подходящего для образного представления и уяснения деятельности наших органов чувств и способностей восприятия, чем та вещица, которую отыскивает рука Долли. - Органы чувств у вас не настолько притуплены, чтобы мне надо было подсказывать вам, сэр, что это - палочка красного сургуча.
Если сургуч растопился и капнул на письмо, а Долли слишком долго шарит за наперстком, так что сургуч тем временем успевает застыть, то наперсток не оставит на нем отпечатка при умеренном нажиме, которого обыкновенно бывает достаточно. Прекрасно. Если Долли, за отсутствием сургуча, пожелает запечатать свое письмо воском, или ее сургуч окажется слишком мягким, - то хотя и получится отпечаток, однако он не сохранится - как бы сильно Долли ни прижимала конец наперстка; и, наконец, если даже сургуч и наперсток хороши, но Долли спешит и запечатывает письмо небрежно, потому что раздается звонок ее госпожи, - во всех трех случаях отпечаток, оставленный наперстком, будет так же мало похож на свой образец, как на медный грош.
А теперь извольте знать, что ни одна из этих причин не была причиной путаницы в речах дяди Тоби; именно поэтому я, по примеру великих физиологов, так долго на них останавливался, чтобы показать, откуда она не проистекала.
А откуда она проистекала, я дал понять выше; это обильный источник темноты - и всегда таким останется; - я разумею расплывчатое употребление слов, путавшее даже самые светлые и самые возвышенные умы,
Десять против одного (у Артура), что вы никогда не читали литературных анналов прошедших веков; - а если читали, - то знаете, какие страшные битвы, именуемые логомахиями, порождены были этим расплывчатым словоупотреблением и длились до бесконечности, сопровождаясь таким пролитием желчи и чернил, что люди отзывчивые не могут без слез читать повествования о них.
Благосклонный критик! когда ты взвесишь и примешь во внимание, как часто собственные твои знания, речи и беседы расстраивались и запутывались в разное время по этой, и только по этой, причине; - какой шум и гвалт поднимался на _соборах_ по поводу ousia и upostasiV {Сущность и субстанция (ипостась) (греч.).}, а в _школах_ ученых - по поводу силы и по поводу духа, - по поводу эссенций и по поводу квинтэссенций, - - по поводу субстанций и по поводу пространства; какая получалась неразбериха на еще более обширных _подмостках_ из-за самых малозначащих и неопределенных по смыслу слов; - когда ты это вспомнишь, - тебя перестанут удивлять затруднения дяди Тоби, - ты уронишь слезу жалости на его эскарпы и контрэскарпы, - на его гласисы и прикрытые пути, - на его равелины и демилюны. Отнюдь не идеи, - боже упаси! - опасностью его жизни угрожали слова.


^TГЛАВА III^U

Раздобыв карту Намюра по своему вкусу, дядя Тоби немедленно принялся самым усердным образом ее изучать: а так как для него важнее всего было выздороветь, выздоровление же его зависело, как вы знаете, от умиротворения страстей и душевных волнений, то ему, понятно, надо было постараться настолько овладеть своим предметом, чтобы быть в состоянии говорить о нем совершенно спокойно.
После двухнедельных усердных и изнурительных занятий, которые, кстати сказать, не пошли впрок его ране в паху, - Дядя Тоби способен был, с помощью некоторых примечаний на полях под текстом фолианта да переведенной с фламандского "Военной архитектуры и пиробаллогии" Гобезия, придать своей речи достаточно ясности; а не прошло и двух месяцев, - как он стал прямо-таки красноречив и не только мог повести в полном порядке атаку на передовой контрэскарп, - но, проникнув за это время в военное искусство гораздо глубже, чем было необходимо для его первоначальной цели, - дядя Тоби мог также переправиться через Маас и Самбру, совершать диверсии до самой линии Вобана, аббатства Сальсин и т. д. и давать своим посетителям такое же отчетливое описание всех других атак, как и атаки на ворота Святого Николая, в которой он имел честь получить свою рану.
Но жажда знаний, подобно жажде богатств, растет вместе с ее удовлетворением. Чем больше дядя Тоби изучал свою карту, тем больше она приходилась ему по вкусу, - в силу такого же процесса электрической ассимиляции, как и тот, посредством которого, по моему мнению, уже вам изложенному, души знатоков, благодаря долгому трению и тесному соприкосновению с предметом своих занятий, имеют счастье стать под конец совершенными - картинными, - мотыльковыми, - скрипичными.
Чем больше пил дядя из этого сладостного источника знания, тем более жгучей и нестерпимой делалась его жажда; так что не истек еще до конца первый год его заключения, а уже едва ли был укрепленный город в Италии или во Фландрии, плана которого он бы не раздобыл тем или иным способом, - читая, по мере их приобретения, и тщательно сопоставляя между собой истории осад этих городов, их разрушений, перестройки и укрепления заново; все это делал он с таким глубоким вниманием и наслаждением, что забывал себя, свою рану, свое заключение и свой обед.
На другой год дядя Тоби купил Рамолли и Катанео в переводе с итальянского, - - а также Стевина, Маролиса, шевалье де Виля, Лорини, Коегорна, Шейтера, графа де Пагана, маршала Вобана и мосье Блонделя вместе с почти таким же количеством книг по военной архитектуре, какое найдено было у Дон Кихота о рыцарских подвигах, когда священник и цирюльник произвели набег на его библиотеку.
К началу третьего года, а именно в августе шестьсот девяносто девятого года, дядя Тоби нашел нужным ознакомиться немного с баллистикой. - Рассудив, что лучше всего почерпнуть свои знания из первоисточника, он начал с Н. Тартальи, который первый, кажется, открыл ошибочность мнения, будто пушечное ядро производит свои опустошения, двигаясь по прямой линии. - Н. Тарталья доказал дяде Тоби, что это вещь невозможная.
- - - Нет конца разысканию истины!
Едва только дядя Тоби удовлетворил свою любознательность насчет пути, по которому не следует пушечное ядро, как незаметно он был увлечен далее и решил про себя поискать и найти путь, по которому оно следует; для этого ему пришлось снова отправиться в дорогу со стариком Мальтусом, которого он усердно проштудировал. Далее он перешел к Галилею и Топричелли и нашел у них непогрешимо доказанным при помощи некоторых геометрических выкладок, что названное ядро в точности описывает параболу - или, иначе, гиперболу - и что параметр, или latus rectum, конического сечения, по которому движется ядро, находится в таком же отношении к расстоянию и дальности выстрела, как весь пройденный ядром путь к синусу двойного угла падения, образуемого казенной частью орудия на горизонтальной плоскости; и что полупараметр - - - стоп! дорогой дядя Тоби, - стоп! - ни шагу дальше по этой тернистой и извилистой стезе, - опасен каждый шаг дальше! опасны излучины этого лабиринта! опасны хлопоты, в которые вовлечет тебя погоня за этим манящим призраком - Знанием! - Ах, милый дядя, прочь - прочь - прочь от него, как от змеи! - Ну разве годится тебе, добрый мой дядя, просиживать ночи напролет с раной в паху и горячить себе кровь изнурительными бессонницами? - Увы! они обострят твои боли, - задержат выделение пота, - истребят твою бодрость, - разрушат твои силы, - высушат первичную твою влагу, - создадут в тебе предрасположение к запорам, - подорвут твое здоровье, - вызовут раньше времени все старческие немощи. - Ах, дядя! милый дядя Тоби!


^TГЛАВА IV^U

Я бы гроша не дал за искусство писателя, который не понимает того, - что даже наилучший в мире непритязательный рассказ, если его поместить сразу после этого прочувствованного обращения к дяде Тоби, - покажется читателю холодным и бесцветным; - поэтому я и оборвал предыдущую главу, хотя еще далеко не закончил своего повествования.
- - - Писатели моего склада держатся одного общего с живописцами правила. В тех случаях, когда рабское копирование вредит эффектности наших картин, мы избираем меньшее зло, считая более извинительным погрешить против истины, чем против красоты. - Это следует понимать cum grano salis {С крупицей соли, то есть иносказательно (лат.).}, но, как бы там ни было, - параллель эта проведена здесь, собственно, только для того, чтобы дать остыть слишком горячему обращению, - и потому несущественно, одобряет или не одобряет ее читатель в каком-либо другом отношении.
Заметив в конце третьего года, что параметр и полупараметр конического сечения растравляют его рану, дядя Тоби в сердцах оставил изучение баллистики и весь отдался практической части фортификации, вкус к которой, подобно напряжению закрученной пружины, вернулся к нему с удвоенной силой.
В этот год дядя впервые изменил своей привычке надевать каждый день чистую рубашку, - начал отсылать от себя цирюльника, не побрившись, - и едва давал хирургу время перевязать себе рану, о которой теперь так мало беспокоился, что за семь перевязок ни разу не спросил о ее состоянии. - Как вдруг, - совершенно неожиданно, ибо перемена произошла с быстротой молнии, - он затосковал по своем выздоровлении, - стал жаловаться моему отцу, сердился на хирурга, - и однажды утром, услышав на лестнице его шаги, захлопнул свои книги, отшвырнул прочь инструменты и стал осыпать его упреками за слишком затянувшееся лечение, которое, - сказал он, - давно уже пора было закончить. - Долго говорил он о перенесенных им страданиях и о томительности четырехлетнего печального заточения, - прибавив, что если бы не приветливые взгляды и не дружеские утешения лучшего из братьев, - он бы давно уже свалился под тяжестью своих несчастий. - Отец находился тут же. Красноречие дяди Тоби вызвало слезы у него на глазах, - настолько было оно неожиданно. - Дядя Тоби по природе не был красноречив, - тем более сильный эффект произвело его выступление. - Хирург смутился; - не оттого, что не было причин для такого или даже большего нетерпения, - но и оно было неожиданно: четыре года ходил он за больным, а еще ни разу не случалось ему видеть, чтобы дядя Тоби так себя вел; - ни разу не произнес он ни одного гневного или недовольного слова; - он весь был терпение, - весь покорность.
Проявляя терпеливость, мы иногда теряем право на то, чтобы нас пожалели, - но чаще мы таким образом утраиваем силу жалости. - Хирург был поражен, - но он был прямо ошеломлен, когда дядя Тоби самым решительным тоном потребовал, чтобы его рана была вылечена немедленно, - - иначе он обратится к мосье Ронжа, лейб-хирургу короля, чтобы тот заступил его место.
Жажда жизни и здоровья заложена в самой природе человека; - любовь к свободе и простору ее родная сестра. Оба эти чувства свойственны были дяде Тоби наравне со всеми людьми - и каждого из них было бы достаточно, чтобы объяснить его жгучее желание поправиться и выходить из дому; - - но я уже говорил, что в нашей семье все делается не так, как у людей; - и, подумав о времени и способе, каким это страстное желание проявилось в настоящем случае, проницательный читатель догадается, что оно вызвано было еще какой-то причиной или причудой, сидевшей в голове у дяди Тоби. - Это верно, и предметом следующей главы как раз и будет описание этой причины или причуды. Надо с этим поспешить, потому что, признаюсь, пора уже вернуться к местечку у камина, где мы покинули дядю Тоби посередине начатой им фразы.


^TГЛАВА V^U

Когда человек отдает себя во власть господствующей над ним страсти, - - или, другими словами, когда его конек закусывает удила, - прощай тогда трезвый рассудок и осмотрительность!
Рана дяди Тоби почти совсем не давала о себе знать, и как только хирург оправился от изумления и получил возможность говорить, - он сказал, что ее как раз начало затягивать и что если не произойдет новых отслоений, никаких признаков которых не замечается, - то через пять-шесть недель она совсем зарубцуется. Такое же число олимпиад показалось бы дяде Тоби двенадцать часов тому назад более коротким сроком. - Теперь мысли у него сменялись быстро; - он сгорал от нетерпения осуществить свой замысел; - вот почему, ни с кем больше не посоветовавшись, - - что, к слову сказать, я считаю правильным, когда вы заранее решили не слушаться ничьих советов, - он секретно приказал Триму, своему слуге, упаковать корпию и пластыри и нанять карету четверкой, распорядившись, чтобы она была подана ровно в двенадцать часов, когда мой отец, по дядиным сведениям, должен был находиться на бирже. - Затем, оставив на столе банковый билет хирургу за его труды и письмо брату с выражением сердечной благодарности, - дядя Тоби уложил свои карты, книги по фортификации, инструменты и т. д. - и, при поддержке костыля с одной стороны и Трима с другой, - - сел в карету и отбыл в Шенди-Холл.
Причины этого внезапного отъезда, или, вернее, поводы к нему, были следующие:
- Стол в комнате дяди Тоби, за которым он сидел накануне переворота, окруженный своими картами и т. д., - был несколько маловат для бесконечного множества обыкновенно загромождавших его больших и малых научных инструментов; - протянув руку за табакеркой, дядя нечаянно свалил на пол циркуль, а нагнувшись, чтобы его поднять, задел рукавом готовальню и щипцы для снимания нагара, - и так как ему положительно не везло, то при попытке поймать щипцы на лету - он уронил со стола мосье Блонделя, а на него графа де Пагана.
Такому калеке, как дядя Тоби, нечего было и думать о восстановлении порядка самостоятельно, - он позвонил своему слуге Триму. - Трим! - сказал дядя Тоби, - посмотри-ка, что я тут натворил. - Мне надо бы завести что-нибудь поудобнее, Трим. - Не можешь ли ты взять линейку и смерить длину и ширину этого стола, а потом заказать мне вдвое больший? - Так точно, с позволения вашей милости, - отвечал с поклоном Трим, - а только я надеюсь, что ваша милость вскоре настолько поправится, что сможет переехать к себе в деревню, а там, - коли вашей милости так по сердцу фортификация, мы эту штуку разделаем под орех.
Должен вам здесь сообщить, что этот слуга дяди Тоби, известный под именем Трима, служил капралом в дядиной роте; - - его настоящее имя было Джемс Батлер, - но в полку его прозвали Тримом, и дядя Тоби, если только не бывал очень сердит на капрала, никогда иначе его не называл.
Рана от мушкетной пули, попавшей ему в левое колено в сражении при Ландене, за два года до дела под Намюром; сделала беднягу негодным к службе; - но так как он пользовался в полку общей любовью и был вдобавок мастер на все руки, то дядя Тоби взял его к себе в услужение, и Трим оказался чрезвычайно полезен, исполняя при дяде Тоби в лагере и на квартире обязанности камердинера, стремянного, цирюльника, повара, портного и сидельца; он ходил за дядей и ему прислуживал с великой верностью и преданностью во всем.
Зато и любил его дядя Тоби, в особенности же его привязывала к своему слуге одинаковость их познаний. - Ибо капрал Трим (как я его отныне буду называть), прислушиваясь в течение четырех лет к рассуждениям своего господина об укрепленных городах и пользуясь постоянной возможностью заглядывать и совать нос в его планы, карты и т. д., не только перенял причуды своего господина в качестве его слуги, хотя сам и не садился на дядиного конька, - - - сделал немалые успехи в фортификации и был в глазах кухарки и горничной не менее сведущим в науке о крепостях, чем сам дядя Тоби. Мне остается положить еще один мазок для завершения портрета капрала Трима, - единственное темное пятно на всей картине. - Человек любил давать советы, - или, вернее, слушать собственные речи; но его манера держаться была необыкновенно почтительна, и вы без труда могли заставить его хранить молчание, когда вы этого хотели; но стоило языку его завертеться, - и вы уже не в силах были его остановить: - - язык у капрала был чрезвычайно красноречив. - - Обильное уснащение речи _вашей милостью_ и крайняя почтительность капрала Трима говорили с такой силой в пользу его красноречия, - что как бы оно вам ни докучало, - - вы не могли всерьез рассердиться. Что же касается дяди Тоби, то он относился к этому благодушно, - или, по крайней мере, этот недостаток Трима никогда не портил отношений между ними. Дядя Тоби, как я уже сказал, любил Трима; - кроме того, он всегда смотрел на верного слугу - как на скромного друга, - он не мог бы решиться заставить его замолчать. - Таков был капрал Трим.
- Смею просить дозволения подать вашей милости совет, - продолжал Трим, - и сказать, как я думаю об этом деле. - Сделай одолжение, Трим, - отвечал дядя Тоби, - говори, - говори, не робея, что ты об этом думаешь, дорогой мой. - Извольте, - отвечал Трим (не с понуренной головой и почесывая в затылке, как неотесанный мужик, а) откинув назад волосы и становясь навытяжку, точно перед своим взводом.
- - - Я думаю, - сказал Трим, выставляя немного вперед свою левую, хромую ногу - и указывая разжатой правой рукой на карту Дюнкерка, пришпиленную к драпировке, - я думаю, - сказал капрал Трим, - покорно склоняясь перед разумнейшим мнением вашей милости, что эти равелины, бастионы, куртины и горнверки - жалость и убожество здесь на бумаге, - безделица по сравнению с тем, что ваша милость и я могли бы соорудить, будь мы с вами в деревне и имей мы в своем распоряжении четверть или треть акра земли, на которой мы могли бы хозяйничать как нам вздумается. Наступает лето, - продолжал Трим, - и вашей милости можно будет выходить на воздух и давать мне нографию - - (- Говори ихнографию, - заметил дядя) - города или крепости, которые вашей милости угодно будет обложить, - и пусть ваша милость меня расстреляет на гласисе этого города, если я не укреплю его, как будет угодно вашей милости. - Я не сомневаюсь, что ты с этим справишься, Трим, - проговорил дядя. - Ведь вашей милости, - продолжал капрал, - надо было бы только наметить мне полигон и точно указать линии и углы. - Мне бы это ничего не стоило, - перебил его дядя. - Я бы начал с крепостного рва, если бы вашей милости угодно было указать мне глубину и ширину. - Я их тебе укажу со всей точностью, - заметил дядя. - По одну руку я бы выкидывал землю к городу для эскарпа, а по другую - к полю для контрэскарпа. - Совершенно правильно, Трим, - проговорил дядя Тоби. - И, устроив откосы по вашему плану, - я, с дозволения вашей милости, выложил бы гласис дерном, - как это принято в лучших укреплениях Фландрии, - - - стены и брустверы я, как полагается и как вашей милости известно, тоже отделал бы дерном. - Лучшие инженеры называют его газоном, Трим, - сказал дядя Тоби. - Газон или дерн, не важно, - возразил Трим, - вашей милости известно, что это в десять раз лучше облицовки кирпичом или камнем. - - Я знаю, Трим, что лучше во многих отношениях, - подтвердил дядя Тоби, кивнув головой, - так как пушечное ядро зарывается прямо в газон, не разрушая стенок, которые могут засыпать мусором ров (как это случилось у ворот Святого Николая) и облегчить неприятелю переход через него.
- Ваша милость понимает эти дела, - отвечал капрал Трим, - лучше всякого офицера армии его величества; - но ежели бы вашей милости угодно было отменить заказ стола и распорядиться о нашем отъезде в деревню, я бы стал работать как лошадь по указаниям вашей милости и соорудил бы вам такие укрепления, что пальчики оближешь, с батареями, крытыми ходами, рвами и палисадами, - словом, за двадцать миль кругом все бы приезжали поглядеть на них.
Дядя Тоби вспыхнул, как огонь, при этих словах Трима: - но то не была краска вины, - или стыда, - или гнева; - то была краска радости; - его воспламенили проект и описание капрала Трима. - Трим! - воскликнул дядя Тоби, - - довольно, замолчи. - Мы могли бы начать кампанию, - продолжал Трим, - в тот самый день, как выступят в поход его величество и союзники, и разрушать тогда город за городом с той же быстротой. - - Трим, - остановил его дядя Тоби, - ни слова больше. - Ваша милость, - продолжал Трим, - могли бы в хорошую погоду сидеть в своем кресле (при этом он показал пальцем на кресло) - и давать мне приказания, а я бы - - - Ни слова больше, Трим, - проговорил дядя Тоби. - - Кроме того, ваша милость не только получили бы удовольствие и приятно проводили время, но дышали бы также свежим воздухом, делали бы моцион, нагуляли бы здоровье, - и в какой-нибудь месяц зажила бы рана вашей милости. - Довольно, Трим, - сказал дядя Тоби (опуская руку в карман своих штанов), - проект твой мне ужасно нравится. - И коли угодно вашей милости, я сию минуту пойду куплю саперный заступ, который мы возьмем с собой, и закажу лопату и кирку вместе с двумя... - Больше ни слова, Трим, - воскликнул дядя Тоби вне себя от восхищения, подпрыгнув на одной ноге, - - и, сунув гинею в руку Трима, - - Трим, - проговорил дядя Тоби, - больше ни слова, - а спустись, голубчик Трим, сию минуту вниз и мигом принеси мне поужинать.
Трим сбежал вниз и принес своему господину поужинать, - совершенно зря: - - план действий Трима так прочно засел в голове дяди Тоби, что еда не шла ему на ум. - Трим, - сказал дядя Тоби, - отведи меня в постель. - Опять никакого толку. - Картина, нарисованная Тримом, воспламенила его воображение, - дядя Тоби не мог сомкнуть глаз. - Чем больше он о ней думал, тем обворожительней она ему представлялась; - так что еще за два часа до рассвета он пришел к окончательному решению и обдумал во всех подробностях план совместного отъезда с капралом Тримом.
В деревне Шенди, возле которой расположено было поместье моего отца, у дяди Тоби был собственный приветливый домик, завещанный ему одним стариком дядей вместе с небольшим участком земли, который приносил около ста фунтов годового дохода. К дому примыкал огород площадью в полакра, - а в глубине огорода, за высокой живой изгородью из тисовых деревьев, была лужайка как раз такой величины, как хотелось капралу Триму. - Вот почему, едва только Трим произнес слова: "четверть или треть акра земли, на которой мы могли бы хозяйничать как нам вздумается", - - как эта самая лужайка мигом всплыла в памяти и загорелась живыми красками перед мысленным взором дяди Тоби; - - - это и было материальной причиной появления румянца на его щеках, или, по крайней мере, яркости этого румянца, о которой сказано было выше.
Никогда любовник не спешил к своей возлюбленной с более пылкими надеждами, чем дядя Тоби к своей лужайке, чтобы насладиться ею наедине; - говорю: наедине, - ибо она укрыта была от дома, как уже сказано, высокой изгородью из тисовых деревьев, а с трех других сторон ее защищали от взоров всех смертных дикий остролист и густой цветущий кустарник; - таким образом, мысль, что его здесь никто не будет видеть, не в малой степени повышала предвкушаемое дядей Тоби удовольствие. - Пустая мечта! Какие бы густые насаждения ни окружали эту лужайку, - - какой бы ни казалась она укромной, - надо быть слишком наивным, милый дядя Тоби, собираясь наслаждаться вещью, занимающей целую треть акра, - так, чтобы никто об этом не знал!
Как дядя Тоби и капрал Трим справились с этим делом, - и как протекали их кампании, которые отнюдь не были бедны событиями, - это может составить небезынтересный эпизод в завязке и развитии настоящей драмы. - Но сейчас сцена должна перемениться - и перенести нас к местечку у камина в гостиной Шенди.


^TГЛАВА VI^U

- - - Что у них там творится, братец? - спросил мой отец. - Я думаю, - отвечал дядя Тоби, вынув, как сказано, при этих словах изо рта трубку и вытряхивая из нее золу, - я думаю, братец, - отвечал он, - что нам не худо было бы позвонить.
- Послушай, Обадия, что значит этот грохот у нас над головой? - спросил отец. - Мы с братом едва слышим собственные слова.
- Сэр, - отвечал Обадия, делая поклон в сторону своего левого плеча, - госпоже моей стало очень худо. - А куда это несется через сад Сузанна, точно ее собрались насиловать? - - Сэр, - отвечал Обадия, - она бежит кратчайшим путем в город за старой повивальной бабкой. - - - Так седлай коня и скачи сию минуту к доктору Слопу, акушеру, засвидетельствуй ему наше почтение - и скажи, что у госпожи твоей начались родовые муки - и что я прошу его как можно скорее прибыть сюда с тобой.
- Очень странно, - сказал отец, обращаясь к дяде Тоби, когда Обадия затворил дверь, - что при наличии поблизости такого сведущего врача, как доктор Слоп, - жена моя до последнего мгновения не желает отказаться от своей нелепой причуды доверить во что бы то ни стало жизнь моего ребенка, с которым уже случилось одно несчастье, невежеству какой-то старухи; - - и не только жизнь моего ребенка, братец, - но также и собственную жизнь, а с нею вместе жизнь всех детей, которых я мог бы еще иметь от нее в будущем.
- Может быть, братец, - отвечал дядя Тоби, - моя невестка поступает так из экономии. - Это - экономия на объедках пудинга, - возразил отец: - -доктору все равно придется платить, будет ли он принимать ребенка или нет, - в последнем случае даже больше, - чтобы не выводить его из терпения.
- - - В таком случае, - сказал дядя Тоби в простоте сердца, - поведение ее не может быть объяснено ничем иным, - как только стыдливостью. - Моя невестка, по всей вероятности, - продолжал он, - не хочет, чтобы мужчина находился так близко возле ее... - Я не скажу, закончил ли на этом свою фразу дядя Тоби или нет; - - - в его интересах предположить, что закончил, - - так как, я думаю, он не мог бы прибавить ни одного слова, которое ее бы улучшило.
Если, напротив, дядя Тоби не довел своего периода до самого конца, - то мир обязан этим трубке моего отца, которая неожиданно сломалась, - один из великолепных примеров той фигуры, служащей к украшению ораторского искусства, которую риторы именуют умолчанием. - Господи боже! Как росо piu и росо meno {Немного больше я немного меньше (итал.).} итальянских художников - нечувствительное _больше_ или _меньше_ определяет верную линию красоты в предложении, так же как и в статуе! Как легкий нажим резца, кисти, пера, смычка et caetera {И так далее (лат.).} дает ту истинную полноту выражения, что служит источником истинного удовольствия! - Ах, милые соотечественники! - будьте взыскательны; - будьте осторожны в речах своих, - - и никогда, ах! никогда не забывайте, от каких ничтожных частиц зависит ваше красноречие и ваша репутация.
- - Должно быть, моя невестка, - сказал дядя Тоби, - не хочет, чтобы мужчина находился так близко возле ее.... Поставьте здесь тире, - получится умолчание. - Уберите тире - и напишите: зада, - выйдет непристойность. - Зачеркните: зада, и поставьте: крытого хода, - вот вам метафора; - а так как дядя Тоби забил себе голову фортификацией, - то я думаю, что если бы ему было предоставлено что-нибудь прибавить к своей фразе, - он выбрал бы как раз это слово.
Было ли у него такое намерение или нет, - и случайно ли сломалась в критическую минуту трубка моего отца или он сам в гневе сломал ее, - выяснится в свое время.


^TГЛАВА VII^U

Хотя отец мой был превосходным натурфилософом, - в нем было также нечто от моралиста; вот почему, когда его трубка разломалась пополам, - - ему бы надо было только - в качестве такового - взять два куска и спокойно бросить их в огонь. - Но он этого не сделал; - он их швырнул изо всей силы; - и чтобы придать своему жесту еще больше выразительности, - он вскочил на ноги.
Было немного похоже на то, что он вспылил; - - характер его ответа дяде Тоби показал, что так оно и случилось.
- Не хочет, - сказал отец, повторяя слова дяди Тоби, - чтобы мужчина находился так близко возле ее.... Ей-богу, братец Тоби! вы истощили бы терпение Иова; - а я, и не имея его терпения, несу, кажется, все постигшие его наказания.
- - Каким образом? - Где? - В чем? - - Почему? - По какому поводу? - проговорил дядя Тоби в полнейшем недоумении. - - Подумать только, - отвечал отец, - чтобы человек дожил до вашего возраста, братец, и так мало знал женщин! - Я их совсем не знаю, - возразил дядя Тоби, - и думаю, - продолжал он, - что афронт, который я потерпел в деле с вдовой Водмен через год после разрушения Дюнкерка, - потерпел, как вы знаете, только благодаря полному незнанию прекрасного пола, - афронт этот дает мне полное право сказать, что я ровно ничего не понимаю в женщинах и во всем, что их касается, и не притязаю на такое понимание. - - Мне кажется, братец, - возразил отец, - вам бы следовало, по крайней мере, знать, с какого конца надо подступать к женщине.
В шедевре Аристотеля сказано, что "когда человек думает о чем-нибудь прошедшем, - он опускает глаза в землю; - но когда он думает о будущем, то поднимает их к небу".
Дядя Тоби, надо полагать, не думал ни о том, ни о другом, - потому что взор его направлен был горизонтально. - ""С какого конца", - проговорил дядя Тоби и, повторяя про себя эти слова, машинально остановил глаза на расщелине, образованной в облицовке камина худо пригнанными изразцами. - С какого конца подступать к женщине! - - Право же, - объявил дядя, - я так же мало это знаю, как человек с луны; и если бы даже, - продолжал дядя Тоби (не отрывая глаз от худо пригнанных изразцов), - я размышлял целый месяц, все равно я бы не мог ничего придумать.
- В таком случае, братец Тоби, - отвечал отец, - я вам скажу.
- Всякая вещь на свете, - продолжал отец (набивая новую трубку), - всякая вещь на свете, дорогой братец Тоби, имеет две рукоятки. - Не всегда, - проговорил дядя Тоби. - По крайней мере, - возразил отец, - у каждого из нас есть две руки, - что сводится к тому же самому. - Так вот, когда усядешься спокойно и поразмыслишь относительно вида, формы, строения, доступности и сообразности всех частей, составляющих животное, называемое женщиной, да сравнишь их по аналогии - - Я никогда как следует не понимал значения этого слова, - - - перебил его дядя Тоби. - - - Аналогия, - отвечал отец, - есть некоторое родство и сходство, которые различные... Тут страшный стук в дверь разломал пополам определение моего отца (подобно его трубке) - и в то же самое время обезглавил самое замечательное и любопытное рассуждение, когда-либо зарождавшееся в недрах умозрительной философии; - прошло несколько месяцев, прежде чем отцу представился случай благополучно им разрешиться; - в настоящее же время представляется столь же проблематичным, как и предмет этого рассуждения (принимая во внимание запущенность и бедственное положение домашних наших дел, в которых неудача громоздится на неудаче), - удастся ли мне найти для него место в третьем томе или же нет.


^TГЛАВА VIII^U

Прошло часа полтора неторопливого чтения с тех пор, как дядя Тоби позвонил и Обадия получил приказание седлать лошадь и ехать за доктором Слопом, акушером; - никто поэтому не вправе утверждать, будто, поэтически говоря, а также принимая во внимание важность поручения, я не дал Обадии достаточно времени на то, чтобы съездить туда и обратно; - - - хотя, говоря прозаически и реалистически, он за это время едва ли даже успел надеть сапоги.
Если слишком строгий критик, основываясь на этом, решит взять маятник и измерить истинный промежуток времени между звоном колокольчика и стуком в дверь - и, обнаружив, что он равняется двум минутам и тринадцати и трем пятым секунды, - вздумает придраться ко мне за такое нарушение единства или, вернее, правдоподобия, времени, - я ему напомню, что идея длительности и простых ее модусов получена единственно только из следования и смены наших представлений - и является самым точным ученым маятником; - и вот, как ученый, я хочу, чтобы меня судили в этом вопросе согласно его показаниям, - с негодованием отвергая юрисдикцию всех других маятников на свете.
Я бы, следовательно, попросил моего критика принять во внимание, что от Шенди-Холла до дома доктора Слопа, акушера, всего восемь жалких миль, - и что, пока Обадия ездил к доктору и обратно, я переправил дядю Тоби из Намюра через всю Фландрию в Англию, - продержал его больным почти четыре года, - а затем увез в карете четверкой вместе с капралом Тримом почти за двести миль от Лондона в Йоркшир. - Все это, вместе взятое, должно было приготовить воображение читателя к выходу на сцену доктора Слопа - не хуже (надеюсь), чем танец, ария или концерт в антракте пьесы.
Если мой строгий критик продолжает стоять на своем, утверждая, что две минуты и тринадцать секунд навсегда останутся только двумя минутами и тринадцатью секундами, - что бы я о них ни говорил; - и что хотя бы мои доводы спасали меня драматургически, они меня губят как жизнеописателя, обращая с этой минуты мою книгу в типичный роман, между тем как ранее она была книгой в смысле жанра отреченной. - - Что же, если меня приперли таким образом к стенке, - я разом кладу конец всем возражениям и спорам моего критика, - доводя до его сведения, что, не отъехал еще Обадия шестидесяти ярдов от конюшни, как встретил доктора Слопа; и точно, он представил грязное доказательство своей встречи с ним - и чуть было не представил также доказательства трагического.
Вообразите себе... Но лучше будет начать с этого новую главу.


^TГЛАВА IX^U

Вообразите себе маленькую, приземистую, мешковатую фигуру доктора Слопа, ростом около четырех с половиной футов, с такой широкой спиной и выпяченным на полтора фута брюхом, что они сделали бы честь сержанту конной гвардии.
Таков был внешний вид доктора Слопа. - Если вы читали "Анализ Красоты" Хогарта (а не читали, так советую вам прочесть), - то вы должны знать, что карикатуру на такую внешность и представление о ней можно с такой же верностью дать тремя штрихами, как и тремя сотнями штрихов.
Вообразите же себе такую фигуру, - ибо таков, повторяю, был внешний вид доктора Слопа, - медленно, шажком, ковыляющей по грязи на позвонках маленького плюгавого пони, - приятной масти, - но силы, - увы! - - едва достаточной для того, чтобы семенить ногами под такой ношей, будь даже дороги в сносном состоянии. - Они в нем не находились. - - - Вообразите теперь Обадию, взобравшегося на могучее чудовище - каретную лошадь - и скачущего во весь опор галопом навстречу.
Прошу вас, сэр, уделите минуту внимания картине, которую я вам нарисую.
Если бы доктор Слоп за милю приметил Обадию, несущегося с такой чудовищной скоростью прямо на него по узкой дороге, - - ныряющего, как черт, в топи и болота и все обдающего грязью при своем приближении, разве подобный феномен, вместе с движущимся вокруг его оси вихрем грязи и воды, - не стал бы для доктора Слопа в его положении предметом более законного страха, нежели худшая из комет Вистопа? - О ядре и говорить нечего, то есть о самом Обадии и его каретной лошади. - - - На мой взгляд, одного поднятого ими вихря было бы довольно, чтобы завертеть и унести с собой если не доктора, то, по крайней мере, его пони. Так вот вы представляете себе, - сколь сильными должны были быть ужас и страх пред морем воды, испытываемые доктором Слопом, читая (а сейчас вы именно это сделаете), что он ехал не торопясь в Шенди-Холл и находился уже в шестидесяти ярдах от дома и в пяти ярдах от крутого поворота, образованного острым углом садовой ограды, - на самом грязном участке грязной дороги, - - как вдруг из-за этого угла вылетают бешеным галопом - бац - прямо на него Обадия со своей каретной лошадью! - Кажется, во всем мире невозможно предположить ничего страшнее подобного столкновения - так беспомощен был доктор Слоп! так плохо подготовлен к тому, чтобы выдержать этот сокрушительный удар!
Что ему было делать? - Он перекрестился. - Очень глупо! - Но доктор, сэр, был папист. - Все равно, - лучше бы он держался за луку седла. - Разумеется; - а еще лучше, как показали события, если бы он вовсе ничего не делал; - ибо, осеняя себя крестом, он выронил хлыст, - и при попытке поймать его между коленями и седлом, когда хлыст туда скользнул, он потерял стремя, - а потеряв стремя, потерял равновесие; - в довершение всех этих потерь (которые, кстати сказать, показывают, как мало пользы приносит крестное знамение) несчастный доктор потерял самообладание. Поэтому, не дожидаясь наскока Обадии, он предоставил пони своей участи, полетев с него кувырком, наподобие и по способу тюка шерсти, и без всяких других последствий от этого падения, кроме того что (опять же как тюк шерсти) дюймов на двенадцать зарылся в грязь самой широкой своей частью.
Обадия дважды снял шапку перед доктором Слопом: - - раз, когда тот падал, - и другой раз, когда он увидел его сидящим. - Несвоевременная учтивость! - - Разве не лучше было ему остановить коня, соскочить на землю и помочь доктору? - Сэр, он сделал все, что мог сделать в своем положении; - однако инерция бега упряжной лошади была так велика, что Обадия не в состоянии был сделать это сразу; - - трижды описал он круг возле доктора Слопа, прежде чем ему удалось остановить своего коня; когда же он наконец в этом успел, то произвел такое извержение грязи, что лучше бы Обадии было находиться за милю оттуда. Словом, никогда еще не бывал доктор Слоп так загажен и так пресуществлен, с тех пор как пресуществления вошли в моду.


^TГЛАВА X^U

Когда доктор Слоп вошел в гостиную, где мой отец и дядя Тоби рассуждали о природе женщин, - трудно сказать, что их больше поразило: вид доктора Слопа или его появление; дело в том, что несчастье случилось с ним так близко от дома, что Обадия не счел нужным снова усадить его на пони - и при- вел в комнату так, как он был: не обтертого, не прибранного, не умащенного, всего покрытого пятнами и комьями грязи. - - Недвижен и безгласен, как призрак из "Гамлета", целых полторы минуты стоял доктор в дверях гостиной (Обадия все еще держал его за руку) во всем величии грязи. Спина его и зад, на которые он упал, были совершенно загрязнены, - а все другие части так основательно забрызганы произведенным Обадией извержением, что вы смело могли бы поклясться (без всяких мысленных оговорок), что ни один комочек грязи не пропал даром.
Тут дяде Тоби представился прекрасный случай отыграться и взять верх над моим отцом; - ибо ни один смертный, увидевший доктора Слопа в этом соусе, не стал бы спорить с дядей Тоби, по крайней мере насчет того, "что его невестка, должно быть, не хотела, чтобы такой субъект, как доктор Слоп, находился так близко возле ее...... Но то был argumentum ad hominem, и вы можете подумать, что дядя Тоби не хотел к нему прибегать, потому что был в нем не очень искусен. - Нет; истинная причина заключалась в том, - что наносить оскорбления было не в его характере.
Появление доктора Слопа в эту минуту было не менее загадочно, чем способ его появления; хотя моему отцу стоило бы только минуту подумать, и он, наверно, разрешил бы загадку; ибо всего неделю тому назад он дал знать доктору Слопу, что мать моя на сносях; а так как с тех пор доктор не получал больше никаких вестей, то с его стороны было естественно, а также очень политично предпринять поездку в Шенди-Холл, что он и сделал, просто для того, чтобы посмотреть, как там идут дела.
Но при решении вставшей перед ним задачи мысли моего отца пошли, к несчастью, по ложному пути; как и мысли упомянутого выше строгого критика, они все вертелись вокруг звона колокольчика и стука в дверь, мерили расстояние между ними и настолько приковали все внимание отца к этой операции, что он не в состоянии был думать ни о чем другом, - обычная слабость величайших математиков, которые так усердно трудятся над доказательством своих положений и настолько при этом истощают все свои силы, что уже не способны ни на какое практически полезное применение доказанного.
Звон колокольчика и стук в дверь сильно подействовали также и на сенсории дяди Тоби, - но они дали его мыслям совсем иное направление: - эти два несовместимые сотрясения воздуха тотчас пробудили в сознании дяди Тоби мысль о великом инженере Стевине. - Какое отношение имел Стевин к этой истории - задача чрезвычайно трудная, - ее надо будет решить, но не в ближайшей главе.


^TГЛАВА XI^U

Писание книг, когда оно делается умело (а я не сомневаюсь, что в моем случае дело обстоит именно так), равносильно беседе. Как ни один человек, знающий, как себя вести в хорошем обществе, не решится высказать все, - так и ни один писатель, сознающий истинные границы приличия и благовоспитанности, не позволит себе все обдумать. Лучший способ оказать уважение уму читателя - поделиться с ним по-дружески своими мыслями, предоставив некоторую работу также и его воображению.
Что касается меня, то я постоянно делаю ему эту любезность, прилагая все усилия к тому, чтобы держать его воображение в таком же деятельном состоянии, как и мое собственное.
Теперь его очередь; - я дал ему подробное описание неприглядного падения доктора Слопа и его неприглядного появления в гостиной; - - пусть же теперь воображение читателя работает некоторое время без посторонней помощи.
Пусть читатель вообразит, что доктор Слоп рассказал свое приключение, - такими словами и с такими преувеличениями, как будет угодно его фантазии. - - Пусть предположит он, что Обадия тоже рассказал, что с ним случилось, сопровождая свой рассказ такими жалостными гримасами притворного сочувствия, какие, по мнению читателя, наиболее подходят для противопоставления двух этих фигур. - Пусть он вообразит, что отец мой поднялся наверх узнать о состоянии моей матери; - и, для завершения этой работы фантазии, - пусть он вообразит себе доктора умытого, - - вычищенного, - - выслушавшего соболезнования, поздравления, - обутого в шлепанцы Обадии - и в таком виде направляющегося к дверям с намерением сейчас же приступить к делу.
" Тихонько! - тихонько, почтенный доктор Слоп! - удержи твою родовспомогательную руку; - засунь ее осторожно за пазуху, чтобы она оставалась теплой; - ты недостаточно ясно знаешь, какие препятствия, - неотчетливо представляешь себе, какие скрытые причины мешают ее манипуляциям! - Был ли ты, доктор Слоп, - был ли ты посвящен в тайные статьи торжественного договора, который привел тебя сюда? Известно ли тебе, что в эту самую минуту дочь Люцины занята своим делом у тебя над головой? Увы! - это совершенная истина. - Кроме того, великий сын Пилумна, что ты в состоянии сделать? - - Ты пришел сюда невооруженным; - ты оставил дома tire-tete, - недавно изобретенные акушерские щипцы, - крошет, - шприц и все принадлежащие тебе инструменты спасения и освобождения. - - - Боже мой! в эту минуту они висят в зеленом байковом мешке, между двумя пистолетами, у изголовья твоей кровати! - Звони; зови; - вели Обадии сесть на каретную лошадь и скакать за ними во весь опор.
- Поторопись, Обадия, - проговорил мой отец, - я дам тебе крону! - А я другую, - сказал дядя Тоби.


^TГЛАВА XII^U

- Ваше внезапное и неожиданное прибытие, - сказал дядя Тоби, обращаясь к доктору Слопу (они сидели втроем у камина, когда дядя Тоби начал говорить), - тотчас же привело мне на мысль великого Стевина, который, надо вам сказать, один из любимых моих писателей. - - В таком случае, - заявил мой отец, прибегая к доводу, ad crumenam, - - ставлю двадцать гиней против одной кроны (которую получит Обадия, когда вернется), что этот Стевин был каким-нибудь инженером, - или писал что-нибудь - прямо или косвенно - об искусстве фортификации.
- Это правда, - отвечал дядя Тоби. - Я так и знал, - сказал отец, - хоть я, клянусь, не вижу, какая может быть связь между внезапным приходом доктора Слопа и трактатом о фортификации: - тем не менее я этого опасался. - - О чем бы мы ни говорили, братец, - пусть предмет разговора будет самым чуждым и неподходящим для вашей излюбленной темы, - вы непременно на нее собьетесь. Я не желаю, братец Тоби, - продолжал отец, - решительно не желаю до такой степени засорять себе голову куртинами и горнверками. - - - О, я в этом уверен! - воскликнул доктор Слоп, перебивая его, и громко расхохотался, довольный своим каламбуром.
Даже критик Деннис не чувствовал столь глубокого отвращения, как мой отец, к каламбурам и ко всему, что их напоминало, - - они его всегда раздражали; - но прервать каламбуром серьезное рассуждение было, по его словам, все равно что дать щелчка по носу; - он не видел никакой разницы.
- Сэр, - сказал дядя Тоби, обращаясь к доктору Слопу, - - куртины, о которых говорит мой брат Шенди, не имеют никакого отношения к кроватям, - хоть, я знаю, дю Канж говорит, что "от них, по всей вероятности, получили свое название гардины у кровати"; - равным образом горнверки, или рогатые укрепления, о которых он говорит, не имеют решительно ничего общего с рогатым украшением обманутого мужа. - - Куртина, сэр, есть термин, которым мы пользуемся в фортификации для обозначения части стены или вала, расположенной между двумя бастионами и их соединяющей. - Осаждающие редко решаются направлять свои атаки непосредственно на куртины по той причине, что последние всегда хорошо фланкированы. (Так же обстоит дело и с гардинами, - со смехом сказал доктор Слоп.) Тем не менее, - продолжал дядя Тоби, - для большей надежности мы обыкновенно строим перед ними равелины, стараясь их по возможности выносить за крепостной fosse, или ров. - Люди невоенные, которые мало понимают в фортификации, смешивают равелин с демилюном, - хотя это вещи совершенно различные; - не по виду своему или конструкции, - мы их строим совершенно одинаково: - они всегда состоят из двух фасов, образующих выдвинутый в поле угол, с горжами, проведенными не по прямой линии, а в форме полумесяца. - В чем же тогда разница? (спросил отец с некоторым раздражением). - В их положении, братец, - отвечал дядя Тоби: - когда равелин стоит перед куртиной, тогда он равелин; когда же равелин стоит перед бастионом, тогда равелин уже не равелин; - тогда он демилюн; - равным образом демилюн есть демилюн, и ничего больше, когда он стоит перед бастионом; - но если бы ему пришлось переменить место и расположиться перед куртиной, - он бы не был больше демилюном: демилюн в этом случае не демилюн; он всего только равелин. - Я думаю, - сказал отец, - что ваша благородная наука обороны имеет свои слабые стороны, - как и все прочие науки.
- Что же касается горнверков (ох-ох! - вздохнул отец), о которых заговорил мой брат, - продолжал дядя Тоби, - то они составляют весьма существенную часть внешних укреплений; - французские инженеры называют их ouvrages a cornes, и мы их обыкновенно сооружаем для прикрытия наиболее слабых, по нашему предположению, пунктов; - они образуются двумя земляными насыпями, или полубастионами, и с виду очень красивы; - если вы ничего не имеете против маленькой прогулки, я берусь вам показать один горнверк, стоящий того, чтобы на него поглядеть. - - Нельзя отрицать, - продолжал дядя Тоби, - что, будучи увенчаны, они гораздо сильнее; по тогда они обходятся очень дорого и занимают слишком много места; таким образом, по моему мнению, они особенно полезны для прикрытия или защиты передней части укрепленного лагеря; иначе двойной теналь... - Клянусь матерью, которая нас родила, - воскликнул отец, не в силах долее сдерживаться, - - вы и святого вывели бы из терпения, братец Тоби; - ведь вы не только, не понимаю каким образом, снова окунулись в излюбленный ваш предмет, но голова ваша так забита этими проклятыми укреплениями, что в настоящую минуту, когда жена моя мучится родами, - и до вас доносятся ее крики, - вы знать ничего не знаете и непременно хотите увести повивальщика. - Акушера, если вам угодно, - поправил отца доктор Слоп. - С удовольствием, - отвечал отец, - мне все равно, как вас называют, - - я только хочу послать к черту всю эту фортификацию со всеми ее изобретателями; - она свела в могилу тысячи людей - - и в конце концов сведет меня. - Я не желаю, братец Тоби, засорять себе мозги сапами, минами, блиндами, турами, палисадами, равелинами, демилюнами и прочей дребеденью, хотя бы мне подарили Намюр со всеми фламандскими городами в придачу.
Дядя Тоби терпеливо сносил обиды; - не по недостатку храбрости, - я уже говорил вам в пятой главе настоящей второй книги, что он был человек храбрый, - а здесь прибавлю, что в критических случаях, когда храбрость требовалась обстоятельствами, я не знаю человека, под чьей защитой я бы сознавал себя в большей безопасности. Это происходило и не от бесчувственности или от тупости его ума; - ибо он воспринимал нанесенное ему отцом оскорбление так же остро, как и самый чувствительный человек; - - но он был кроткого, миролюбивого нрава, - в нем не содержалось ни капли сварливости; - - все в нем дышало такой добротой! У дяди Тоби не нашлось бы жестокости отомстить даже мухе.
- Ступай, - сказал он однажды за столом большущей мухе, жужжавшей у него под носом и ужасно его изводившей в течение всего обеда, - пока наконец ему не удалось, после многих безуспешных попыток, поймать ее на лету; - я тебе не сделаю больно, - сказал дядя Тоби, вставая со стула и переходя через всю комнату с мухой в руке, - я не трону ни одного волоса на голове у тебя: - ступай, - сказал он, поднимая окошко и разжимая руку, чтобы ее выпустить; - ступай с богом, бедняжка, зачем мне тебя обижать? - Свет велик, в: нем найдется довольно места и для тебя и для меня.
Мне было всего десять лет, когда это случилось; - но сам ли поступок дядин больше гармонировал с душевным, моим состоянием в этом склонном к жалости возрасте, так что все существо мое мгновенно замерло в блаженнейшем трепете; - или же на меня подействовало то, как и с каким выражением был он совершен, - и в какой степени и в силу какого тайного волшебства - согретые добротой тон голоса и гармония движений нашли доступ к моему сердцу, - я не знаю; - знаю только, что урок благожелательства ко всем живым существам, преподанный тогда дядей Тоби, так прочно запал мне в душу, что и до сих пор не изгладился из памяти. Нисколько не желая умалять значение всего, что дали мне в этом смысле litterae humaniores {Словесные науки (лат.).}, которыми я занимался в университете, или отрицать пользу, принесенную мне дорого стоившим воспитанием как дома, так и в чужих краях, - я все же часто думаю, что половиной моего человеколюбия обязан я этому случайному впечатлению.
Рассказанный случай может заменить родителям и воспитателям целые томы, написанные на эту тему.
Я не мог положить этот мазок на портрет дяди Тоби той же кистью, какой написал остальные его части, - - те части передавали в нем лишь то, что относилось к его _коньку_, - - между тем как в настоящем случае речь идет о черте его нравственного характера. В отношении терпеливого перенесения обид отец мой, как, должно быть, давно уже заметил читатель, был вовсе не похож на брата; он отличался гораздо более острой и живой чувствительностью, может быть даже несколько раздражительной: правда, она его никогда не доводила до состояния, сколько-нибудь похожего на злобу, - - однако, в случае маленьких трений и неприятностей, которыми так богата жизнь, склонна была проявляться в форме забавного и остроумного брюзжания. - - Тем не менее человек он был открытый и благородный, - - во всякое время готовый внять голосу убеждения; причем во время этих маленьких припадков раздражения против других, в особенности же против дяди Тоби, которого отец искренне любил, - сам он обыкновенно мучился в десять раз больше, нежели причинял мучений своим жертвам (исключение составляла только история с тетей Диной да случаи, когда бывала затронута какая-нибудь его гипотеза).
Характеры двух братьев, при таком их противопоставлении, взаимно освещали друг друга, в особенности же выгодно в настоящем столкновении по поводу Стевина.
Мне нет нужды говорить читателю, если он обзавелся каким-нибудь коньком, - что конек есть самая чувствительная область и что эти незаслуженные удары по коньку дяди Тоби не могли остаться им незамеченными. - Нет, - как выше было сказано, дядя Тоби их чувствовал, и чувствовал очень остро.
Что же он сказал, сэр? - Как поступил? - О, сэр, - он проявил истинное величие! Как только отец перестал оскорблять его конька, - он без малейшего волнения отвернулся от доктора Слопа, к которому обращена была его речь, и посмотрел отцу в глаза с выражением такой доброты на лице, - так кротко, так по-братски, - с такой неизъяснимой нежностью, - что взгляд его проник отцу в самое сердце. Поспешно поднявшись с кресла, он схватил дядю Тоби за обе руки и сказал: - - Братец Тоби, - виноват пред тобой; - извини, пожалуйста, эту горячность, она досталась мне от матери. - Милый мой, милый брат, - отвечал дядя Тоби, тоже вставая при поддержке отца, - ни слова больше об этом; - прощаю вам от всего сердца, даже если бы вы сказали в десять раз больше, брат. - Однако же неблагородно, - возразил отец, - оскорблять человека, - особенно брата; - но оскорблять такого смиренного брата, - такого безобидного, - такого незлобивого, - это низость, клянусь небом, это подлость. - Прощаю вам от всего сердца, брат, - сказал дядя Тоби, - даже если бы вы сказали в пятьдесят раз больше. - - Да и какое мне дело, дорогой мой Тоби, - воскликнул отец, - какое мне дело до ваших развлечений или до ваших удовольствий? Добро б еще, я был в состоянии (а я не в состоянии) умножить их число.
- Брат Шенди, - отвечал дядя Тоби, пристально посмотрев ему в глаза, - вы очень ошибаетесь на этот счет; - ведь вы доставляете мне огромное удовольствие, производя в вашем возрасте детей для семейства Шенди. - - Но этим, сэр, - заметил доктор Слоп, - мистер Шенди доставляет удовольствие также и себе самому. - - - Ни капельки, - сказал отец.


^TГЛАВА XIII^U

- Мой брат делает это, - сказал дядя Тоби, - из принципа. - Как хороший семьянин, я полагаю, - сказал доктор Слоп. - Ф! - воскликнул отец, - не стоит об этом говорить.


^TГЛАВА XIV^U

В конце последней главы отец и дядя Тоби продолжали стоять, как Брут и Кассий в заключительной части той сцены, где они сводят между собою счеты.
Произнеся три последние слова, - отец сел; - дядя Тоби рабски последовал его примеру, но только перед тем, как опуститься на стул, он позвонил и велел капралу Триму, дожидавшемуся приказаний в прихожей, сходить домой за Стевином: дом дяди Тоби был совсем близко, по другую сторону улицы.
Другой бы прекратил разговор о Стевине; - но дядя Тоби не таил злобы в сердце своем, и потому продолжал говорить на ту же тему, желая показать отцу, что он не сердится.
- Ваше внезапное появление, доктор Слоп, - сказал дядя, возвращаясь к прерванному разговору, - тотчас же привело мне на мысль Стевина. (Отец мой, можете быть уверены, не предлагал больше держать пари о том, кто такой этот Стевин.) - - Дело в том, - продолжал дядя Тоби, - что знаменитая парусная повозка, принадлежавшая принцу Морицу и построенная с таким замечательным искусством, что полдюжины пассажиров могли в ней сделать тридцать немецких миль в какое-то совсем ничтожное число минут, - - была изобретена великим математиком и инженером Стевином.
- Вы могли бы, - сказал доктор Слоп, - поберечь вашего слугу (ведь он, бедняга, у вас хромой) и не посылать за Стевиновым описанием этой повозки, потому что на обратном пути из Лейдена через Гаагу я сделал добрых две мили крюку, своротив в Шевенинг с целью ее осмотреть.
- Это пустяки, - возразил дядя Тоби, - по сравнению с тем, что сделал ученый Пейреския, который прошел пешком пятьсот миль, считая от Парижа до Шевенинга и обратно, только для того, чтобы ее увидеть, - больше ни для чего.
Некоторые люди терпеть не могут, чтобы их обгоняли.
- Ну и дурак он, - возразил доктор Слоп. Однако обратите внимание, что сказал он это вовсе не из презрения к Пейрескии, - а потому, что неутомимое мужество этого ученого, проделавшего пешком такой далекий путь единственно из любви к знанию, сводило к нулю подвиг самого доктора Сдана в этом деле. - Ну и дурак этот Пейреския, - повторил он. - Отчего же? - возразил отец, беря сторону брата, не только с целью поскорее загладить нанесенное ему оскорбление, которое все не выходило у отца из головы, - но отчасти и потому, что разговор начинал его серьезно интересовать. - Отчего же? - сказал он, - отчего надо бранить Пейрескию или кого-нибудь другого за желание полакомиться тем или другим кусочком подлинного знания? Сам я хоть и ничего не понимаю в этой парусной повозке, - продолжал он, - однако у ее изобретателя, наверно, были большие способности к механике; понятно, я не в силах разобраться, какими философскими принципами он руководился, - - - все-таки его машина построена на принципах очень основательных, каковы бы они ни были, иначе она не могла бы обладать теми качествами, о которых говорил мой брат.
- Она ими обладала, если только не была еще более совершенной, - сказал дядя Тоби; - ведь, как изящно выражается Пейреския, говоря о скорости ее движения: Tarn citus erat, quam erat ventus, что означает, если я не позабыл моей латыни: она была быстрая, как ветер.
- А позвольте узнать, доктор Слоп, - проговорил отец, перебив дядю (и извинившись перед ним за свою неучтивость), - на каких принципах основано было движение этой повозки? - - На очень хитрых принципах, можете быть уверены, - отвечал доктор Слоп; - - - и я часто дивился, - продолжал он, обходя вопрос, - почему никто из наших помещиков, живущих на обширных равнинах, вроде нашей (я особенно имею в виду тех, чьи жены еще способны рожать детей), - не попробует какого-нибудь средства передвижения в этом роде; ведь не только оно пришлось бы чрезвычайно кстати в экстренных случаях, которым подвержен прекрасный пол, - лишь бы ветер был попутный, - но сколько также средств сберегло бы применение ветра, который ничего не стоит и которого не надо кормить, вместо лошадей, которые (черт бы их драл) и стоят и жрут ужас сколько.
- Как раз по этой причине, - возразил отец, - то есть потому, что "ветер ничего не стоит и его не надо кормить", - предложение ваше никуда не годится; - ведь именно потребление наших продуктов наряду с их производством дает хлеб голодным, оживляет торговлю, - приносит деньги и поднимает цену наших земель; - признаться, будучи принцем, я щедро наградил бы ученую голову, выдумавшую такие механизмы, - тем не менее я бы строго запретил их употреблять.
Тут отец попал в свою стихию - - и пустился было так же пространно рассуждать о торговле, как дядя Тоби рассуждал перед этим о фортификации; - но, к большому ущербу для науки, судьба распорядилась, чтобы ни одно ученое рассуждение, к которому приступал в тот день мой отец, не было им доведено до конца, - - - ибо, едва только открыл он рот, чтобы начать следующую фразу, -


^TГЛАВА XV^U
как вбежал капрал Трим со Стевином. - Но он опоздал: - предмет был полностью исчерпан в его отсутствие, и разговор пошел по другому пути.
- Можешь отнести книгу домой, Трим, - сказал дядя Тоби, кивнув ему.
- Постой, капрал, - сказал отец, желая пошутить, - раскрой-ка ее сначала и посмотри, не найдешь ли ты в ней чего-нибудь о парусной повозке.
Капрал Трим в бытность на военной службе научился повиноваться, не рассуждая; - положив книгу на столик у стены, он начал ее перелистывать. - Не во гнев будь сказано вашей милости, - проговорил Трим, - не могу найти ничего похожего на такую повозку; - все-таки, - продолжал капрал, в свою очередь желая немного пошутить, - я хочу в этом убедиться, с позволения вашей милости. - С этими словами, взяв книгу обеими руками за половинки переплета и отогнув их назад, так что листы свесились вниз, он хорошенько ее встряхнул.
- Э, да никак что-то выпало, с позволения вашей милости, - сказал Трим, - только не повозка и не похоже на повозку. - Так что же тогда, капрал? - с улыбкой спросил отец. - Я думаю, - отвечал Трим, нагнувшись, чтобы подобрать упавшее, - вещь эта больше похожа на проповедь, - так как начинается она с текста из Писания, с указанием главы и стиха, - и едет дальше, не как повозка, - а как настоящая проповедь.
Все улыбнулись.
- Понять не могу, - проговорил дядя Тоби, - каким образом какая-то проповедь могла попасть в моего Стевина.
- Я думаю, это проповедь, - стоял на своем Трим; - - почерк четкий, так, с позволения ваших милостей, я вам прочитаю одну страницу; - ибо, надо вам сказать, Трим любил слушать свое чтение почти так же, как и свою речь.
- Я всегда чувствовал сильное влечение, - сказал отец, - разбираться в вещах, пересекающих мне дорогу в силу вот такого странного стечения обстоятельств; - а так как делать нам больше нечего, по крайней мере до возвращения Обадии, то я был бы вам очень обязан, братец, если бы вы, - доктор Слоп, надеюсь, возражать против этого не будет, - велели капралу прочитать нам одну или две страницы из найденной проповеди, - если у него есть столько же уменья, сколько он выказывает охоты. - Смею доложить вашей милости, - сказал Трим, - я целые две кампании во Фландрии исполнял обязанности причетника при полковом священнике. - Он прочитает не хуже меня, - сказал дядя Тоби. - Трим, уверяю вас, был лучшим грамотеем у меня в роте и в первую же очередь получил бы алебарду, не стрясись с беднягой несчастье. - Капрал Трим приложил руку к сердцу и низко поклонился своему господину; - затем, опустив свою шляпу на пол и взяв проповедь в левую руку, чтобы правая оставалась свободной, - он выступил, ничтоже сумняшеся, на середину комнаты, где мог лучше видеть своих слушателей и они его также.


^TГЛАВА XVI^U

- - Если у вас есть какие-нибудь возражения... - сказал отец, обращаясь к доктору Слопу. - Решительно никаких, - отвечал доктор Слоп; - ведь мы не знаем, на чьей стороне автор этой проповеди; - - ее мог сочинить богослов нашей церкви с такой же вероятностью, как и ваши богословы, - так что мы подвергаемся одинаковому риску. - - Она не на нашей и не на вашей стороне, - сказал Трим, - потому что речь в ней идет только о совести, смею доложить вашим милостям.
Довод Трима развеселил слушателей, - только доктор Слоп, повернувшись лицом к Триму, посмотрел на него немного сердито.
- Начинай, Трим, - и читай внятно, - сказал отец. - Сию минуту, с позволения вашей милости, - отвечал капрал, отвешивая поклон своим слушателям и привлекая их внимание легким движением правой руки.


^TГЛАВА XVII^U

- - Но прежде чем капрал начнет, я должен вам описать его позу, - иначе ваше воображение легко может представить вам его в принужденном положении, - подобранным, - вытянувшимся в струнку, - распределившим тяжесть своего тела на обеих ногах равномерно; - вперившим глаза в одну точку, как на карауле; - с видом решительным, зажав проповедь в левой руке, точно ружье. - Словом, вы были бы склонны нарисовать Трима так, как будто он стоял в своем взводе, готовый идти в атаку. - В действительности поза его не имела ничего общего с только что вами представленной.
Он стоял перед своими слушателями, согнув туловище и наклонив его вперед ровно настолько, чтобы оно образовало угол в восемьдесят пять с половиной градусов на плоскости горизонта; - все хорошие ораторы, к которым я сейчас обращаюсь, прекрасно знают, что это и есть самый убедительный угол падения; - вы можете говорить и проповедовать под любым другим углом; - никто в этом не сомневается; - да так оно и бывает ежедневно; - но с каким результатом, - предоставляю судить об этом каждому!
Необходимость именно этого угла в восемьдесят пять с половиной градусов, вымеренного с математической точностью, - разве не показывает нам, замечу мимоходом, - какую братскую помощь оказывают друг другу науки и искусства?
Каким чудом капрал Трим, не умевший даже отличить острого угла от тупого, попал прямо в точку; - - был ли то случай или природная способность, верное чутье или подражание, или что-нибудь иное, - все это будет разъяснено в той части настоящей энциклопедии наук и искусств, где подвергаются обсуждению вспомогательные средства красноречия в сенате, на церковной кафедре, в суде, в кофейной, в спальне и у камина.
Он стоял, - я это повторяю для цельности картины, - согнув туловище и немного наклонив его вперед; - правая его нога покоилась прямо под ним, неся на себе семь восьмых всего его веса; - ступня же его левой ноги, изъян которой не причинял никакого ущерба его позе, была немного выдвинута, - не вбок и не вперед, а наискосок; - колено было согнуто, - но не круто, - а так, чтобы поместиться в пределах линии красоты - и, прибавлю, линии научной также: - ибо обратите внимание, что нога должна была поддерживать восьмую часть его туловища; - таким образом, положение ноги было в этом случае строго определенное, - потому что ни ступня не могла быть выдвинута дальше, ни колено согнуто больше, нежели это допустимо по законам механики для того, чтобы поддерживать восьмую часть его веса, - - а также нести ее.
Сказанное рекомендую вниманию художников и, - надо ли добавлять? - ораторов. Думаю, что не надо; ведь если они не будут соблюдать этих правил, - то непременно бухнутся носами в землю.
Вот все, что я хотел сказать о туловище и ногах капрала Трима. - Он свободно, - но не небрежно, - держал проповедь в левой руке, чуть-чуть повыше живота и немного отставив ее от груди; - - правая его рука непринужденно висела на боку, как то предписывали природа и законы тяжести, - ладонь ее, однако, была открыта и повернута к слушателям, готовая, в случае надобности, прийти на помощь чувству.
Глаза и лицевые мускулы капрала Трима находились в полной гармонии с прочими частями его тела; - взгляд его был открытый, непринужденный, - достаточно уверенный, - но отнюдь не заносчивый.
Пусть критики не спрашивают, каким образом капрал Трим мог дойти до таких тонкостей; ведь я уже сказал им, что все это получит объяснение. - Во всяком случае, так стоял он перед моим отцом, дядей Тоби и доктором Слопом, - так наклонив туловище, так расставив ноги и настолько придав себе вид оратора, - что мог бы послужить отличной моделью для скульптора; - - больше того, я сомневаюсь, чтобы самый ученый кандидат богословия - и даже профессор еврейского языка - способны были внести тут сколько-нибудь существенные поправки.
Трим поклонился и прочитал следующее:

Проповедь

Послание к евреям, XIII, 18

- - - Ибо мы уверены, что имеем добрую совесть. - - - "Уверены! - Уверены, что имеем добрую совесть!"
- Честное слово, Трим, - сказал отец, прерывая капрала, - ты придаешь этой фразе крайне неподходящее выражение; ты морщишь нос, любезный, и произносишь ее таким насмешливым тоном, как если бы проповедник намеревался издеваться над апостолом. -
- Он и намеревается, с позволения вашей милости, - отвечал Трим. - Фу! - воскликнул, улыбнувшись, отец,
- Сэр, - сказал доктор Слоп, - Трим несомненно прав; ибо автор проповеди (который, я вижу, протестант) своей колкой манерой разрывать текст апостола ясно показывает, что он намерен издеваться над ним, - если только сама эта манера не есть уже издевательство. - Но из чего же, - удивился отец, - вы так быстро заключили, доктор Слоп, что автор проповеди принадлежит к нашей церкви? - насколько я могу судить на основании сказанного, - он может принадлежать к любой церкви. - - Из того, - отвечал доктор Слоп, - что если бы он принадлежал к нашей, - -он бы не посмел позволить себе такую вольность, - как не посмел бы схватить медведя за бороду. - - Если бы в нашей церкви, сэр, кто-нибудь вздумал оскорбить апостола, - - святого, - - или хотя бы только отрезанный ноготь святого, - ему бы глаза выцарапали. - - Неужто сам святой? - спросил дядя Тоби. - Нет, - отвечал доктор Слоп, - его бы поместили в один старый дом. - А скажите, пожалуйста, - спросил дядя Тоби, - инквизиция - это старая постройка или же в нынешнем вкусе? - В архитектуре я ничего не понимаю, - отвечал доктор Слоп. - С позволения ваших милостей, - сказал Трим, - инквизиция - это мерзейшая... - - Пожалуйста, избавь нас от ее описания, Трим, мне противно само имя ее, - сказал отец. - Это ничего не значит, - отвечал доктор Слоп, - у нее есть свои достоинства; я хоть не большой ее защитник, а все-таки в случае, о котором мы говорим, провинившийся скоро научился бы лучше вести себя; и я ему могу сказать, что если он не уймется, так будет предан инквизиции за свои художества. - Помоги ему боже! - сказал дядя Тоби. - - Аминь, - прибавил Трим; - ибо господь знает, что у меня есть бедняга брат, который четырнадцать лет томится в ее тюрьмах. - - Первый раз слышу, - живо проговорил дядя Тоби. - Как он туда попал, Трим? - - Ах, сэр, у вас сердце кровью обольется, когда вы услышите эту печальную повесть, - как оно уже тысячу раз обливалось у меня; - но повесть эта слишком длинна для того, чтобы рассказывать ее сейчас; - ваша милость услышит ее как-нибудь от начала до конца, когда я буду работать возле вас над нашими укреплениями; - - в коротких словах: - - брат мой Том отправился в должности служителя в Лиссабон - и там женился на одной вдове еврея, державшей лавочку и торговавшей колбасой, что и было, не знаю уж как, причиной того, что его подняли среди ночи с постели, где он спал с женой и двумя маленькими детьми, и потащили прямо в инквизицию, где, помоги ему боже, - продолжал Трим со вздохом, - вырвавшимся из глубины его сердца, - бедный, ни в чем не повинный парень томится по сей день; - честнее его, - прибавил Трим (доставая носовой платок), - человека на свете не было.
- - - Слезы так обильно полились по щекам Трима, что он не успевал их утирать. - Несколько минут в комнате стояла мертвая тишина. - Верное доказательство сострадания!
- Полно, Трим, - проговорил отец, когда увидел, что у бедного парня немного отлегло от сердца, - читай дальше, - и выкинь из головы эту печальную историю; - не обижайся, что я тебя перебил; - только начни, пожалуйста, проповедь сначала: - если ее первая фраза, как ты говоришь, содержит издевательство, то мне бы очень хотелось знать, какой для этого повод подал апостол.
Капрал Трим утер лицо, положил платок в карман и, поклонившись, - начал снова.

Проповедь

Послание к евреям, XIII, 18

- - - Ибо мы уверены, что имеем добрую совесть. - - "Уверены! уверены, что имеем добрую совесть! Разумеется, если в нашей жизни есть что-нибудь, на что мы можем положиться и познания чего способны достигнуть на основе самых бесспорных показаний, "так именно то, - имеем ли мы добрую совесть или нет".
- Положительно, я прав, - сказал доктор Слоп.
"Если мы вообще мыслим, у нас не может быть никаких сомнений на этот счет; мы не можем не сознавать наших мыслей и наших желаний; - - мы не можем не помнить прошлых наших поступков и не обладать достоверным знанием истинных пружин и мотивов, управлявших обычно нашими поступками".
- Ну, уж это пусть он оставит, я его разобью без чьей-либо помощи, - сказал доктор Слоп.
"В других вещах мы можем быть обмануты ложной видимостью; ибо, как жалуется мудрец, _с трудом строим мы правильные предположения о том, что существует на земле, и с усилием находим то, что лежит перед нами_. Но здесь ум в себе самом содержит все факты и все данные, могущие служить доказательством; - сознает ткань, которую он соткал; - ему известны ее плотность и чистота, а также точная доля участия каждой страсти в вышивании различных узоров, нарисованных перед ним добродетелью или пороком".
- Язык хороший, и Трим, по-моему, читает превосходно, - сказал отец.
"А так как совесть есть не что иное, как присущее уму знание всего этого в соединении с одобрительным или порицающим суждением, которое он неизбежно выносит обо всех последовательно совершавшихся нами поступках, - то ясно, скажете вы, из самых наших предпосылок ясно, что всякий раз, когда это внутреннее свидетельство показывает против нас и мы выступаем самообвинителями, - мы непременно должны быть виноваты. - И, наоборот, когда показания эти для нас благоприятны и сердце наше не осуждает нас, - то мы не просто уверены, как утверждает апостол, - а знаем достоверно, как непререкаемый факт, что совесть у нас добрая и сердце, следовательно, тоже доброе".
- В таком случае, апостол совершенно неправ, я так думаю, - сказал доктор Слоп, - а прав протестантский богослов. - Имейте терпение, сэр, - отвечал ему отец, - ибо, я думаю, вскоре окажется, что апостол Павел и протестантский богослов держатся одного и того же мнения. - Они так же далеки друг от друга, как восток и запад, - сказал доктор Слоп; - всему виною тут, - продолжал он, воздев руки, - свобода печати.
- В худшем случае, - возразил дядя Тоби, - всего только свобода проповеди; ведь эта проповедь, по-видимому, не напечатана, да вряд ли когда и будет напечатана.
- Продолжай, Трим, - сказал отец.
"С первого взгляда может показаться, что таково и есть истинное положение дела; и я не сомневаюсь, что познание добра и зла так крепко запечатлено в нашем уме, - что если бы совести нашей никогда не случалось незаметно грубеть от долгой привычки к греху (как о том свидетельствует Писание)- и, подобно некоторым нежным частям нашего тела, постепенно утрачивать от крайнего напряжения и постоянной тяжелой работы ту тонкую чувствительность и восприимчивость, которой ее наделили бог и природа; - если бы этого никогда не случалось; - или если бы верно было то, что себялюбие никогда не оказывает ни малейшего влияния на наши суждения; - или что мелкие низменные интересы никогда не всплывают наверх, не сбивают с толку наши высшие способности и не окутывают их туманом и густым мраком; - - - если бы таким чувствам, как благосклонность и расположение, закрыт был доступ в этот священный трибунал; - если бы остроумие гнушалось там взятками - или стыдилось выступать защитником непозволительных наслаждений; если бы, наконец, мы были уверены, что во время разбора дела корысть всегда стоит в стороне - и страсть никогда не садится на судейское кресло и не выносит приговора вместо разума, которому всегда подобает быть руководителем и вершителем дела; - - если бы все это было действительно так, как мы должны предположить в своем возражении, - то религиозные н нравственные качества наши были бы, без сомнения, в точности такими, как мы сами их себе представляем; - и для оценки виновности или невинности каждого из нас не было бы, в общем, лучшего мерила, нежели степень нашего самоодобрения или самоосуждения.
"Я согласен, что в одном случае, а именно, когда совесть нас обличает (ибо в этом отношении она заблуждается редко), мы действительно виновны, и, если только тут не замешаны ипохондрия и меланхолия, мы можем с уверенностью сказать, что в таких случаях обвинение всегда достаточно обосновано.
"Но предложение обратное не будет истинным, - - именно: каждый раз, как совершена вина, совесть непременно выступает обличителем; если же она молчит, значит, мы невиновны. - Это неверно. - Вот почему излюбленное утешение, к которому ежечасно прибегают иные добрые христиане, - говоря, что они, слава богу, чужды опасений, что, следовательно, совесть у них чиста, так как она спокойна, - в высшей степени обманчиво; - и хотя умозаключение это в большом ходу, хотя правило это кажется с первого взгляда непогрешимым, все-таки, когда вы присмотритесь к нему ближе и проверите его истину обыденными фактами, - вы увидите, к каким серьезным ошибкам приводит неосновательное его применение; - как часто извращается принцип, на котором оно покоится, - как бесследно утрачивается, порой даже истребляется все его значение, да вдобавок еще таким недостойным образом, что в подтверждение этой мысли больно приводить примеры из окружающей жизни.
"Возьмем человека порочного, насквозь развращенного в своих убеждениях; - ведущего себя в обществе самым предосудительным образом; человека, забывшего стыд и открыто предающегося греху, для которого нет никаких разумных оправданий; - греху, посредством которого, наперекор всем естественным побуждениям, он навсегда губит обманутую сообщницу своего преступления; - похищает лучшую часть ее приданого, и не только ей лично наносит бесчестье, но вместе с ней повергает в горе и срамит всю ее добродетельную семью. - Разумеется, вы подумаете, что совесть отравит жизнь такому человеку, - что ее упреки не дадут ему покоя ни днем, ни ночью.
"Увы! Совесть имела все это время довольно других хлопот, ей некогда было нарушать его покой (как упрекал Илия бога Ваала) - - этот домашний бог, может быть, задумался, иди занят был чем-либо, или находился в дороге, а может быть, спал и не мог проснуться.
"Может быть, она выходила в обществе Чести драться на дуэли, - заплатить какой-нибудь карточный долг; - - или внести наложнице грязные деньги, обещанные Похотью. А может быть, все это время Совесть его занята была дома, распинаясь против мелких краж и громя жалкие преступления, поскольку своим богатством и общественным положением сам он застрахован от всякого соблазна покуситься на них; вот почему живет он так же весело (Ну, принадлежи он к нашей церкви, - сказал доктор Слоп, - он не стал бы особенно веселиться), - спит у себя в постели так же крепко, - и в заключение встречает смерть так же безмятежно, - как дай бог человеку самому добродетельному".
- Все это у нас невозможно, - сказал доктор Слоп, оборачиваясь к моему отцу; - такие вещи не могли бы случиться в нашей церкви. - - Ну, а в нашей, - отвечал отец, - случаются сплошь и рядом. - Положим, - сказал доктор Слоп (немного пристыженный откровенным признанием отца), - человек может жить так же дурно и в римской церкви; - зато он не может так спокойно умереть. - Ну, что за важность, - возразил отец с равнодушным видом, - как умирает мерзавец. - Я имею в виду, - отвечал доктор Слоп, - что ему будет отказано в благодетельной помощи последних таинств. - Скажите, пожалуйста, сколько их всех у вас, - задал вопрос дядя Тоби, - вечно я забываю. - Семь, - отвечал доктор Слоп. - Гм! - произнес дядя Тоби, - но не соглашающимся тоном, - а придав своему междометию то особенное выражение удивления, какое бывает нам свойственно, когда, заглянув в ящик комода, мы находим там больше вещей, чем ожидали. - Гм! - произнес в ответ дядя Тоби. Доктор Слоп, слух у которого был тонкий, понял моего дядю так же хорошо, как если бы тот написал целую книгу против семи таинств. - - - Гм! - произнес, в свою очередь, доктор Слоп (применяя довод дяди Тоби против него же), - - что ж тут особенного, сэр? Есть ведь семь основных добродетелей? - - Семь смертных грехов? - - Семь золотых подсвечников? - - Семь небес? - - - Этого я не знаю, - возразил дядя Тоби. - - Есть семь чудес света? - Семь дней творения? - Семь планет? - Семь казней? - Да, есть, - сказал отец с напускной серьезностью. - Но, пожалуйста, Трим, - продолжал он, - читай дальше твои характеристики.
"А вот вам корыстный, безжалостный" (тут Трим взмахнул правой рукой), "бессердечный себялюбец, не способный к дружбе, ни к товарищеским чувствам. Обратите внимание, как он проходит мимо убитых горем вдовы и сироты и смотрит на все бедствия, которым подвержена жизнь человека, без единого вздоха, без единой молитвы". - С позволения ваших милостей, - воскликнул Трим, - я думаю, что этот негодяй хуже, нежели первый.
"Ужели Совесть не проснется и не начнет его мучить в таких случаях? - Нет; слава богу, для этого нет повода. - _Я плач_у_ каждому все, что ему полагается, - нет у меня на совести никакого прелюбодеяния, - неповинен я в нарушениях слова и в клятвопреступлениях, - я не совратил ничьей жены или дочери. - Благодарение богу, я не таков, как прочие люди, прелюбодеи, обидчики или даже как этот распутник, который стоит передо мной_.
"Третий - хитрец и интриган по природе своей. Рассмотрим всю его жизнь, - вся она лишь ловкое плетение темных козней и обманных уловок в расчете на то, чтобы низким образом обойти истинный смысл законов - и не дать нам честно владеть и спокойно наслаждаться различными видами нашей собственности. - - Вы увидите, как такой пролаза раскидывает свои сети для уловления неведения и беспомощности бедняков IL нуждающихся; как он сколачивает себе состояние, пользуясь неопытностью юнца или беспечностью приятеля, готового доверить ему даже жизнь.
"Когда же приходит старость и Раскаяние призывает его оглянуться на этот черный счет и снова отчитаться перед своей Совестью, - - Совесть бегло справляется со Сводом законов, - не находит там ни одного закона, который явно нарушался бы его поступками, - убеждается, что ему не грозят никакие штрафы или конфискации движимого и недвижимого имущества, - не видит ни бича, поднятого над его головой, ни темницы, отворяющей перед ним свои ворота. - Так чего же страшиться его Совести? - Она прочно окопалась за Буквой закона и сидит себе неуязвимая, со всех сторон настолько огражденная _прецедентами_ и _решениями_, - что никакая проповедь не в состоянии выбить ее оттуда".
Тут капрал Трим и дядя Тоби переглянулись между собой. - Да, - да, Трим! - проговорил дядя Тоби, покачав головой, - жалкие это укрепления, Трим. - - - О, совсем дрянная работа, - отвечал Трим, - по сравнению с тем, что ваша милость и я умеем сооружать. - - - Характер этого последнего человека, - сказал доктор Слоп, перебивая Трима, - более отвратителен, нежели характеры обоих предыдущих, - - - он как будто списан с одного из ваших кляузников, которые бегают по судам. - - У нас совесть человека не могла бы так долго пребывать в ослеплении, - ведь по крайней мере три раза в году каждый из нас должен ходить к исповеди. - Разве это возвращает человеку зрение? - спросил дядя Тоби. - Продолжай, Трим, - сказал отец, - иначе Обадия вернется раньше, чем ты дойдешь до конца проповеди. - Она очень короткая, - возразил Трим. - Мне бы хотелось, чтобы она была подлиннее, - сказал дядя Тоби, - потому что она мне ужасно нравится. - Трим продолжал:
"Четвертый лишен даже такого прибежища, - он отбрасывает прочь все эти формальности медленного крючкотворства, - - презирает сомнительные махинации секретных происков и осторожных ходов для осуществления своих целей. - Поглядите на этого развязного наглеца, как он плутует, врет, приносит ложные клятвы, грабит, убивает! - - Ужасно! - - Но ничего лучшего и нельзя было ожидать в настоящем случае: - бедняга жил в темноте! - Совесть этого человека взял на свое попечение его священник; - а все наставления последнего ограничивались тем, что надо верить в папу; - ходить к обедне; - креститься; - почитывать молитвы, перебирая четки; - - - быть хорошим католиком, - и что этого за глаза довольно, чтобы попасть на небо. Как? - даже преступая клятвы? - Что ж, - ведь они сопровождались мысленными оговорками. - Но если это такой отъявленный негодяй, как вы его изображаете, - если он грабит, - если он убивает, - ужели при каждом из таких преступлений не наносит он раны своей Совести? - Разумеется, - но ведь он приводил ее на исповедь; - рана там нарывает, очищается и в короткое время совершенно вылечивается при помощи отпущения. - Ах, папизм! какую несешь ты ответственность! - Не довольствуясь тем, что человеческое сердце каждый день и на каждом шагу невольно роковым образом действует предательски по отношению к самому себе, - ты еще умышленно, распахнул настежь широкие ворота обмана перед этим неосмотрительным путником, - и без того, прости господи, легко сбивающимся с пути, - и уверенно обещаешь мир душе его там, где нет никакого мира.
"Примеры, взятые мной из обыденной жизни для иллюстрации сказанного, слишком общеизвестны, чтобы требовались дальнейшие доказательства. Если же кто-нибудь в них сомневается или считает невероятным, чтобы человек мог в такой степени стать жертвой самообмана, - я попрошу такого скептика минуточку поразмыслить, после чего отважусь доверить решение его собственному сердцу.
"Пусть он только примет во внимание, как различны степени его отвращения к ряду безнравственных поступков, по природе своей одинаково дурных и порочных, - и для него скоро станет ясно, что те из них, к которым его побуждали сильное влечение или привычка, бывают обыкновенно разукрашены всяческой мишурой, какую только в состоянии надеть на них снисходительная и льстивая рука; - другие же, к которым он не чувствует никакого расположения, выступают вдруг голыми и безобразными, окруженными всеми атрибутами безрассудства и бесчестия.
"Когда Давид застал Саула спящим в пещере и отрезал край от его верхней одежды, - сердцу его, читаем мы, стало больно, что он это сделал. - Но в истории с Урией, когда верный и храбрый слуга его, которого он должен бы любить и почитать, пал, чтобы освободить место его похоти, - когда совесть имела гораздо больше оснований поднять тревогу, - сердцу его не было больно. - Прошел почти год после этого преступления до того дня, как Натан был послан укорить его; и мы ниоткуда не видим, чтобы за все это время он хоть раз опечалился или сокрушался сердцем по поводу содеянного.
"Таким образом, совесть, этот первоначально толковый советчик, - - которого творец назначил на высокую должность нашего справедливого и нелицеприятного судьи, в силу несчастного стечения причин и помех часто так плохо замечает происходящее, - исправляет свою должность так нерадиво, - порой даже так нечисто, - что доверяться ей одной невозможно; и мы считаем необходимым, совершенно необходимым, присоединить к ней другой принцип, чтобы он ей помогал и даже ею руководил в ее решениях.
"Вот почему, если вы желаете составить себе правильное суждение о том, насчет чего для вас чрезвычайно важно не ошибиться, - - - а именно, как обстоит дело с вашей подлинной ценностью, как честного человека, как полезного гражданина, как верного подданного нашего короля или как искреннего слуги вашего бога, - зовите себе на помощь религию и нравственность. - - Посмотри, - что написано в законе божием? - - Что ты читаешь там? - Обратись за советом к спокойному разуму и нерушимым положениям правды и истины; - что они говорят?
"Пусть совесть выносит свое решение на основании этих показаний; - и тогда, если сердце твое тебя не осуждает, - этот случай и предполагает апостол, - а правило твое непогрешимо" (тут доктор Слоп заснул), - "ты можешь иметь упование на бога, - то есть иметь достаточные основания для веры в то, что суждение твое о себе есть суждение божие и представляет не что иное, как предвосхищение того праведного приговора, который будет некогда произнесен над тобой существом, которому ты должен будешь напоследок дать отчет в твоих поступках.
"Тогда действительно, как говорит автор Книги Иисуса, сына Сирахова: Блажен человек, которому не докучает множество грехов его. - Блажен человек, сердце которого не осуждает его. Богат ли он или беден, - если у него сердце доброе (сердце таким образом руководимое и вразумляемое), во всякое время на лице его будет радость, - ум его скажет ему больше, нежели семь стражей, сидящих на вершине башни". - - - Башня не имеет никакой силы, - сказал дядя Тоби, - если она не фланкирована. - "Из самых темных сомнений выведет он его увереннее, чем тысяча казуистов, и представит государству, в котором он живет, лучшее ручательство за его поведение, чем все оговорки и ограничения, которые наши законодатели вынуждены множить без конца, - - вынуждены, говорю я, при нынешнем положении вещей; ведь человеческие законы не являются с самого начала делом свободного выбора, но порождены были необходимостью защиты против злонамеренных действий людей, совесть которых не носит в себе никакого закона; они ставят себе целью, путем многочисленных предупредительных мер - во всех таких случаях распущенности и уклонений с пути истины, когда правила и запреты совести не в состоянии нас удержать, - придать им силу и заставить нас им подчиняться угрозами тюрем и виселиц".
- Мне совершенно ясно, - сказал отец, - что проповедь эта предназначалась для произнесения в Темпле, - - или на выездной сессии суда присяжных. - - Мне нравится в ней аргументация, - -и жаль, что доктор Слоп заснул раньше, чем она доказала ему ошибочность его предположения; - - - ведь теперь ясно, что священник, как я и думал с самого начала, не наносил апостолу Павлу ни малейшего оскорбления; - - и что между ними, братец, не было ни малейшего разногласия. - - - Велика важность, если бы даже они и разошлись во мнениях, - возразил дядя Тоби; - - наилучшие друзья в мире могут иногда повздорить. - - Твоя правда, брат Тоби, - сказал отец, пожав ему руку, - мы набьем себе трубки, братец, а потом Трим может читать дальше.
- Ну, а ты что об этом думаешь? - сказал отец, обращаясь к капралу Триму, после того как достал свою табакерку.
- Я думаю, - отвечал капрал, - что семь стражей на башне, которые, верно, у них там часовые, - - это больше, с позволения вашей милости, чем было надобно; - ведь если продолжать в таком роде, то можно растрепать весь полк, чего никогда не сделает командир, любящий своих солдат, если он может без этого обойтись; ведь двое часовых, - прибавил капрал, - вполне заменяют двадцать. - Я сам раз сто разводил караулы, - продолжал Трим, выросши на целый дюйм при этих словах, - но за все время, как я имел честь служить его величеству королю Вильгельму, хотя мне приходилось сменять самые ответственные посты, ни разу не поставил я больше двух человек. - Совершенно правильно, Трим, - сказал дядя Тоби, - - но ты не принимаешь в расчет, Трим, что башни в дни Соломона были не такие, как наши бастионы, фланкированные и защищенные другими укреплениями; - все это, Трим, изобретено было уже после смерти Соломона, а в его время не было ни горнверков, ни равелинов перед куртиной, - ни таких рвов, как мы прокладываем, с кюветом посредине и с прикрытыми путями и обнесенными палисадом контрэскарпами по всей их длине, чтобы обезопасить себя против неожиданных нападений; таким образом, семь человек на башне были, вероятно, караульным отрядом, поставленным там не только для дозора, но и для защиты башни. - С позволения вашей милости, отряд этот все-таки не мог быть больше нежели капральским постом. - Отец про себя улыбнулся, - но не подал виду: - тема разговора между дядей Тоби и Тримом, принимая во внимание случившееся, была слишком серьезна и не допускала никаких шуток. - Вот почему, сунув в рот только что закуренную трубку, - он ограничился приказанием Триму продолжать чтение. Тот прочитал следующее:
"Иметь всегда страх божий и всегда руководиться в наших взаимных отношениях вечными мерилами добра и зла - вот две скрижали, первая из которых заключает религиозные обязанности, а вторая - нравственные; они так тесно между собой связаны, что их невозможно разделить, даже мысленно (а тем более в действительности, несмотря на многочисленные попытки, которые делались в этом направлении), не разбив их и не нанеся ущерба как одной, так и другой.
"Я сказал, что такие попытки делались много раз, - и это правда; - - в самом деле, что может быть зауряднее человека, лишенного всякого чувства религии - и настолько при этом честного, чтобы не делать вид, будто оно у него есть, который, однако, принял бы за жесточайшее оскорбление, если бы вы вздумали хоть сколько-нибудь заподозрить его нравственные качества, - или предположить в нем хоть малейшую недобросовестность или неразборчивость.
"Когда у нас есть какой-нибудь повод для подобного предположения, - то как ни неприятно относиться с недоверием к столь милой добродетели, как нравственная честность, - все-таки, если бы в настоящем случае нам пришлось добраться до ее корней, я убежден, что мы бы нашли мало причин завидовать благородству побуждений такого человека...
"Как бы высокопарно ни ораторствовал он на эту тему, все-таки напоследок окажется, что они сводятся всего лишь к его выгодам, его гордости, его благополучию или какой-нибудь мимолетной страстишке, которая способна дать нам лишь слабую уверенность, что он останется на высоте в случае серьезных испытаний.
"Я поясню мою мысль примером.
"Мне известно, что ни банкир, с которым я имею дело, ни врач, к которому я обыкновенно обращаюсь" (Нет никакой надобности, - воскликнул, проснувшись, доктор Слоп, - обращаться в таких случаях к врачу), - "не являются людьми набожными: их насмешки над религией и презрительные отзывы о всех ее предписаниях, которые я слышу каждый день, не оставляют на этот счет никаких сомнений. Тем не менее я вручаю мое состояние первому, - и доверяю мою жизнь, еще более драгоценное мое достояние, честному искусству второго.
"Теперь позвольте мне разобрать причины моего неограниченного доверия к этим людям. - Во-первых, я считаю невероятным, чтобы кто-нибудь из них употребил мне во вред власть, которую я им препоручаю; - на мой взгляд, честность есть недурное средство для достижения практических целей в свете; - я знаю, что успех человека в жизни зависит от незапятнанности его репутации. - Словом, я убежден, что они не могут мне повредить, не причинив себе самим еще большего вреда.
"Но допустим, что дело обстоит иначе, именно, что их выгода заключалась бы в противоположном образе действий; что при известных обстоятельствах банкир мог бы, не портя своей репутации, присвоить мое состояние и пустить меня по миру, - а врач мог бы даже отправить на тот свет и после моей смерти завладеть моим имуществом, не пороча ни себя, ни своего ремесла. - На что же в них могу я в таких случаях положиться? - Религия, самый мощный из всех двигателей, отпадает. - Личная выгода, второе по силе побуждение, действует решительно против меня. - Что же остается мне бросить на другую чашку весов, чтобы перетянуть это искушение? - Увы! У меня нет ничего, - ничего, кроме вещи, которая легче мыльного пузыря, - я должен положиться на милость чести или другого подобного ей непостоянного чувства. - Слабая порука за два драгоценнейшие мои блага: - собственность мою и мою жизнь!
"Если, следовательно, мы не можем положиться на нравственность, не подкрепленную религией, - то, с другой стороны, ничего лучшего нельзя ожидать от религии, не связанной с нравственностью. Тем не менее совсем не редкость увидеть человека, стоящего на очень низком нравственном уровне, который все-таки чрезвычайно высокого мнения о себе как о человеке религиозном.
"Он не только алчен, мстителен, неумолим, - но оставляет даже желать лучшего по части простой честности. - Однако, поскольку он громит неверие нашего времени, - ревностно исполняет некоторые религиозные обязанности, - по два раза в день ходит в церковь, - чтит таинства - и развлекается некоторыми вспомогательными средствами религии, - он обманывает свою совесть, считая себя на этом основании человеком религиозным, исполняющим все свои обязанности по отношению к богу. Благодаря этому самообману такой человек в духовной своей гордости смотрит обыкновенно сверху вниз на других людей, у которых меньше показной набожности, - хотя, может быть, в десять раз больше моральной честности, нежели у него.
"_Это тоже тяжкий грех под солнцем_, и я думаю, что ни одно ошибочное убеждение не наделало в свое время больше зла. - В доказательство рассмотрите историю римской церкви". ( - Что вы под этим разумеете? - вскричал доктор Слоп.) - "Припомните, сколько жестокости, убийств, грабежей, кровопролития" ( - Пусть винят собственное упрямство, - вскричал доктор Слоп) - "освящено было религией, не руководимой строгими требованиями нравственности.
"В каких только странах на свете..." (При этих словах Трим начал делать правой рукой колебательные движения, то приближая ее к проповеди, то протягивая во всю длину, и остановился только по окончании фразы.)
"В каких только странах на свете не производил опустошений крестоносный меч сбитого с толку странствующего рыцаря, не щадившего ни возраста, ни заслуг, ни пола, ни общественного положения; сражаясь под знаменами религии, освобождавшей его от подчинения законам справедливости и человеколюбия, он не проявлял ни той, ни другого, безжалостно попирал их ногами, - не внемля крикам несчастных и не зная сострадания к их бедствиям".
- Я бывал во многих сражениях, с позволения вашей милости, - сказал со вздохом Трим, - но в таких ужасных, как это, мне быть не доводилось. - У меня рука не поднялась бы навести ружье на беззащитных людей, - хотя бы меня произвели в генералы. - Да что вы смыслите в таких делах? - сказал доктор Слоп, посмотрев на Трима с презрением, которого вовсе не заслуживало честное сердце капрала. - Что вы понимаете, приятель, в сражении, о котором говорите? - Я знаю то, - отвечал Трим, - что никогда в жизни не отказывал в пощаде людям, которые меня о ней просили; - а что до женщин и детей, - продолжал Трим, - то прежде чем в них прицелиться, я бы тысячу раз лишился жизни. - Вот тебе крона, Трим, можешь выпить сегодня с Обадией, - сказал дядя Тоби, - а Обадия получит от меня другую крону. - Бог да благословит вашу милость, - отвечал Трим, - а я бы предпочел отдать свою крону этим бедным женщинам и детям. - - Ты у меня молодчина, Трим, - сказал дядя Тоби. - - - Отец кивнул головой, - как бы желая сказать - - да, он молодец. - - -
- А теперь, Трим, - сказал отец, - кончай, - я вижу, что у тебя остался всего лист или два.
Капрал Трим продолжал:
"Если свидетельства прошедших веков недостаточно, - посмотрите, как приверженцы этой религии в настоящее время думают служить и угождать богу, совершая каждый день дела, покрывающие их бесчестием и позором.
"Чтобы в этом убедиться, войдите на минуту со мной в тюрьмы инквизиции". (Да поможет бог моему бедному брату Тому.) - "Взгляните на эту _Религию_, с закованными в цепи у ног ее _Милосердием_ и _Справедливостью_, - страшная, как привидение, восседает она в черном судейском кресле, подпертом дыбами и орудиями пытки. - Слушайте! - Слышите этот жалобный стон?" (Тут лицо Трима сделалось пепельно-серым.) - "Взгляните на бедного страдальца, который его издает", - "(тут слезы покатились у него) - "его только что привели, чтобы подвергнуть муке этого лжесудилища и самым утонченным пыткам, какие в состоянии была изобрести обдуманная система жестокости". - (Будь они все прокляты! - воскликнул Трим, лицо которого теперь побагровело.) - "Взгляните на эту беззащитную жертву, выданную палачам, - тело ее так измучено скорбью и заточением..." (- Ах, это брат мой! - воскликнул бедный Трим в крайнем возбуждении, уронив на пол проповедь и всплеснув руками, - боюсь, что это бедняга Том. - Отец и дядя Тоби исполнились сочувствием к горю бедного парня, - даже Слоп выказал к нему жалость. - Полно, Трим, - сказал отец, - ты читаешь совсем не историю, а только проповедь; - пожалуйста, начни - фразу снова.) - "Взгляните на эту беззащитную жертву, выданную палачам, - тело ее так измучено скорбью и заточением, что каждый нерв и каждый мускул внятно говорит, как он страдает.
"Наблюдайте последнее движение этой страшной машины!" - ( - Я бы скорее заглянул в жерло пушки, - сказал Трим, топнув ногой.)- - - "Смотрите, в какие судороги она его бросила! - - Разглядите положение, в котором он теперь простерт, - каким утонченным пыткам он подвергается!" - - (- Надеюсь, что это не в Португалии.) - "Больших мук природа не в состоянии вынести! - Боже милосердный! Смотрите, как измученная душа его едва держится на трепещущих устах!" - (- Ни за что на свете не прочитаю дальше ни строчки, - проговорил Трим. - Боюсь, с позволения вашей милости, что все это происходит в Португалии, где теперь мой бедный брат Том. - Повторяю тебе, Трим, - сказал отец, - это не описание действительного события, - а вымысел. - Это только вымысел, почтенный, - сказал Слоп, - в нем нет ни слова правды. - Ну, нет, я не то хотел сказать, - возразил отец. - Однако чтение так волнует Трима, - жестоко было бы принуждать его читать дальше. - Дай-ка сюда проповедь, Трим, - я дочитаю ее за тебя, а ты можешь идти. - Нет, я бы желал остаться и дослушать, - отвечал Трим, - если ваша милость позволит, - но сам не соглашусь читать даже за жалованье полковника. - Бедный Трим! - сказал дядя Тоби. Отец продолжал:)
" - Разглядите положение, в котором он теперь простерт, - каким утонченным пыткам он подвергается! - Больших мук природа не в состоянии вынести! - Боже милосердный! Смотрите, как измученная душа его едва держится на трепещущих устах, - готовая отлететь, - -но не получающая на это позволения! - - Взгляните, как несчастного страдальца отводят назад в его темницу!" ( - Ну, слава богу, - сказал Трим, - они его не убили.)- "Смотрите, как его снова достают оттуда, чтобы бросить в огонь и в предсмертную минуту осыпать оскорблениями, порожденными тем предрассудком, - - тем страшным предрассудком, что может существовать религия без милосердия". - (Ну, слава богу, - он умер, - сказал Трим, - теперь он уже для них недосягаем, - худшее для него уже осталось позади. - Ах, господа! - Замолчи, Трим, - сказал отец, продолжая проповедь, чтобы помешать Триму сердить доктора Слопа, - иначе мы никогда не кончим.)
"Самый верный способ определить цену какого-нибудь спорного положения - рассмотреть, насколько согласуются с духом христианства вытекающие из него следствия. - Это простое и решающее правило, оставленное нам Спасителем нашим, стоит тысячи каких угодно доводов. - По плодам их узнаете их.
"На этом я и заканчиваю мою проповедь, прибавив только два или три коротеньких самостоятельных правила, которые из нее вытекают.
"_Во-первых_. Когда кто-нибудь распинается против религии, - всегда следует подозревать, что не разум, а страсти одержали верх над его _Верой_. - Дурная жизнь и добрая вера неуживчивые и сварливые соседи, и когда они разлучаются, поверьте, что это делается единственно ради спокойствия.
"_Во-вторых_. Когда вот такой человек говорит вам по какому-нибудь частному поводу, что такая-то вещь противна его совести, - вы можете всегда быть уверены, что это совершенно все равно как если бы он сказал, что такая-то вещь противна ему на вкус: - в обоих случаях истинной причиной его отвращения обыкновенно является отсутствие аппетита.
"Словом, - ни в чем не доверяйте человеку, который не руководится совестью в каждом деле своем.
"А вам самим я скажу: помните простую истину, непонимание которой погубило тысячи людей, - что совесть ваша не есть закон. - Нет, закон создан богом и разумом, которые вселили в вас совесть, чтобы она выносила решения, - не так, как азиатский кади, в зависимости от прилива и отлива страстей своих, - - а как британский судья в нашей стране свободы и здравомыслия, который не сочиняет новых законов, а лишь честно применяет существующие".

Finis. {*}
{* Конец (лат.).}

- Ты читал проповедь превосходно, Трим, - сказал отец. - Он бы читал гораздо лучше, - возразил доктор Слоп, - если бы воздержался от своих замечаний. - Я бы читал в десять раз лучше, сэр, - отвечал Трим, - если бы сердце мое не было так переполнено. - Как раз по этой причине, Трим, - возразил отец, - ты читал проповедь так хорошо. Если бы духовенство нашей церкви, - продолжал отец, обращаясь к доктору Слопу, - вкладывало столько чувства в произносимые им проповеди, как этот бедный парень, - то, так как проповеди эти составлены прекрасно, - (- Я это отрицаю, - сказал доктор Слоп) - я утверждаю, что наше церковное красноречие, да еще на такие волнующие темы, - сделалось бы образцом для всего мира. - Но, увы! - продолжал отец, - с огорчением должен признаться, сэр, что в этом отношении оно похоже на французских политиков, которые выигранное ими в кабинете обыкновенно теряют на поле сражения. - - Жалко было бы, - сказал дядя, - если бы проповедь эта затерялась. - Мне она очень нравится, - сказал отец, - - она драматична, - - и в этом литературном жанре, по крайней мере в искусных его образцах, есть что-то захватывающее. - - - У нас часто проповедуют в этом роде, - сказал доктор Слоп. - Да, да, я знаю, - сказал отец, - но его тон и выражение лица при этом настолько же не понравились доктору Слопу, насколько приятно ему было бы простое согласие отца. - - Но наши проповеди, - продолжал немного задетый доктор Слоп, - - очень выгодно отличаются тем, что если уж мы вводим в них действующих лиц, то только таких, как патриархи, или жены патриархов, или мученики, или святые. - В проповеди, которую мы только что прослушали, есть несколько очень дурных характеров, - сказал отец, - но они, по-моему, нисколько ее не портят. - - - Однако чья бы она могла быть? - спросил дядя Тоби. - Как могла она попасть в моего Стевина? - Чтобы ответить на второй вопрос, - сказал отец, - надо быть таким же великим волшебником, как Стевин. - Первый же, - по-моему, - не так труден: - ведь если мне не слишком изменяет моя сообразительность, - - я знаю автора: конечно, проповедь эта написана нашим приходским священником.
Основанием для этого предположения было сходство прочитанной проповеди по стилю и манере с проповедями, которые отец постоянно слышал в своей приходской церкви, - - оно доказывало так неоспоримо, как только вообще априорный Довод способен доказать такую вещь философскому уму, - что автором ее был Йорик и никто другой. - - - Догадка эта получила также и апостериорное доказательство, когда на другой день Йорик прислал за ней к дяде Тоби слугу своего.
По-видимому, Йорик, интересовавшийся всеми видами знания, когда-то брал Стевина у дяди Тоби; по рассеянности он сунул в книгу свою проповедь, когда написал ее, и, по свойственной ему забывчивости, отослал Стевина по принадлежности, а заодно с ним и свою проповедь.
- Злосчастная проповедь! После того как тебя нашли, ты была вторично потеряна, проскользнув через незамеченную прореху в кармане твоего сочинителя за изодранную предательскую подкладку, - ты глубоко была втоптана в грязь левой задней ногой его Росинанта, бесчеловечно наступившего на тебя, когда ты упала; - пролежав таким образом десять дней, - ты была подобрана нищим, продана за полпенни одному деревенскому причетнику, - уступлена им своему приходскому священнику, - навсегда потеряна для ее сочинителя - и возвращена беспокойным его манам только в эту минуту, когда я рассказываю миру ее историю.
Поверит ли читатель, что эта проповедь Йорика произнесена была во время сессии суда присяжных в Йоркском соборе перед тысячей свидетелей, готовых клятвенно это подтвердить, одним пребендарием названного собора, который не постеснялся потом ее напечатать, - - и это произошло всего лишь через два года и три месяца после смерти Йорика! - Правда, с ним и при жизни никогда лучше не обращались! - - а все-таки было немного бесцеремонно этак его ограбить, когда он уже лежал в могиле.
Тем не менее, уверяю вас, я бы не стал предавать анекдот этот гласности, - ибо поступивший таким образом джентльмен был в наилучших отношениях с Йориком - и, руководясь духом справедливости, напечатал лишь небольшое количество экземпляров, назначенных для бесплатной раздачи, - а кроме того, мне говорили, мог бы и сам сочинить проповедь не хуже" если бы счел это нужным; - - и рассказываю я об этом вовсе не с целью повредить репутации упомянутого джентльмена или его церковной карьере; - предоставляю это другим; - нет, мной движут два соображения, которым я не в силах противиться.
Первое заключается в том, что, исправляя несправедливость, я, может быть, принесу покой тени Йорика, - которая, как думают деревенские - и другие - люди, - - до сих пор блуждает по земле.
Второе мое соображение то, что огласка этой истории служит мне удобным поводом сообщить: ежели бы характер священника Йорика и этот образец его проповедей пришлись комунибудь по вкусу, - что г. распоряжении семейства Шенди есть и другие его проповеди, которые могли бы составить порядочный том к услугам публики - - и принести ей великую пользу.


^TГЛАВА XVIII^U

Обадия бесспорно заслужил две обещанные ему кроны; ибо в ту самую минуту, когда капрал Трим выходил из комнаты, явился он, гремя инструментами, заключенными в упомянутом уже зеленом байковом мешке, который висел у него через плечо.
- Теперь, когда мы в состоянии оказать некоторые услуги миссис Шенди, - сказал (просияв) доктор Слоп, - было бы не худо, я думаю, узнать о ее здоровье.
- Я приказал старой повитухе, - отвечал отец, - сойти к нам при малейшем затруднении; - - ибо надо вам сказать, доктор Слоп, - продолжал отец со смущенной улыбкой, - что в силу особого договора, торжественно заключенного между мной и моей женой, вам принадлежит в этом деле только подсобная роль, да и то лишь в том случае, если эта сухопарая старуха не управится без вашей помощи. - - У женщин бывают странные причуды, и в случаях такого рода, - продолжал отец, - когда они несут всю тяжесть и терпят жестокие мучения для блага наших семей и всего человеческого рода, - они требуют себе права решать en souveraines {Самовластно (франц.).}, в чьих руках и каким образом они предпочитали бы их вынести.
- Они совершенно правы, - сказал дядя Тоби. - Однако, сэр, - заявил доктор Слоп, не придавая никакого значения мнению дяди Тоби и обращаясь к отцу, - лучше бы они распоряжались другими вещами; и отцу семейства, желающему продолжения своего рода, лучше, по-моему, поменяться с ними прерогативами и уступить им другие права вместо этого. - Не знаю, - отвечал отец с некоторой резкостью, показывавшей, что он недостаточно взвешивает свои слова, - не знаю, - сказал он, - какими еще правами могли бы мы поступиться за право выбора того, кто будет принимать наших детей при появлении их на свет, - разве только правом производить их. - - Можно поступиться чем угодно, - заметил доктор Слоп. - - Извините, пожалуйста, - отвечал дядя Тоби. - - Вы будете поражены, сэр. - продолжал доктор Слоп, - узнав, каких усовершенствований добились мы за последние годы во всех отраслях акушерского искусства, в особенности же по части скорого и безопасного извлечения плода, - на одну эту операцию пролито теперь столько нового света, что я (тут он поднял руки) положительно удивляюсь, как это до сих пор... - Желал бы я, - сказал дядя Тоби, - чтобы вы видели, какие громадные армии были у нас во Фландрии.


^TГЛАВА XIX^U

Я опускаю на минуту занавес над этой сценой, - чтобы кое-что вам напомнить - и кое-что сообщить.
То, что я собираюсь сообщить вам, признаться, немного несвоевременно, - ибо должно было быть сказано на сто пятьдесят страниц раньше, но я тогда уже предвидел, что это кстати будет сказать потом, и лучше всего здесь, а не где-нибудь в другом месте. - Писатели непременно должны заглядывать вперед, иначе не будет жизни и связности в том, что они рассказывают.
Когда то и другое будет сделано, - занавес снова поднимется, и дядя Тоби, отец и доктор Слоп будут продолжать начатый разговор, не встречая больше никаких помех.
Итак, скажу сначала о том, что я хочу вам напомнить. - Своеобразие взглядов моего отца, показанное на примере выбора христианских имен и еще раньше на другом примере, - мне кажется, привело вас к заключению (я, право, уже говорил об этом), что отец мой держался таких же необычайных и эксцентричных взглядов на десятки других вещей. Действительно, не было такого события в человеческой жизни, начиная от зачатия - и кончая болтающимися штанами и шлепанцами второго детства, по поводу которого он не составил бы своего любимого мнения, столь же скептического и столь же далекого от избитых путей мысли, как и два рассмотренные выше.
- Мистер Шенди, отец мой, сэр, на все смотрел со своей точки зрения, не так, как другие; - он освещал всякую вещь по-своему; - он ничего не взвешивал на обыкновенных весах; - нет, - он был слишком утонченный исследователь, чтобы поддаться такому грубому обману. - Если желаете получить истинный вес вещи на научном безмене, точка опоры, - говорил он, - должна быть почти невидимой, чтобы избежать всякого трения со стороны ходячих взглядов; - - без этого философские мелочи, которые всегда должны что-нибудь значить, окажутся вовсе не имеющими веса. - Знание, подобно материи, - утверждал он, - делимо до бесконечности; - граны и скрупулы составляют такую же законную часть его, как тяготение целого мира. - Словом, - говорил он, - ошибка есть ошибка, - все равно, где бы она ни случилась, - в золотнике - или в фунте, - и там и здесь она одинаково пагубна для истины, и последняя столь же неизбежно удерживается на дне своего кладезя промахом в отношений пылинки на крыле мотылька, - как и в отношении диска солнца, луны и всех светил небесных, вместе взятых.
Часто плакался он, что единственно от недостатка должного внимания к этому правилу и умелого применения его как к практической жизни, так и к умозрительным истинам на свете столько непорядков, - что государственный корабль дает крен; - и что подрыты самые основы превосходной нашей конституции, церковной и гражданской, как утверждают люди сведущие.
- Вы кричите, - говорил он, - что мы погибший, конченый народ. - Почему? - спрашивал он, пользуясь соритом, или силлогизмом Зенона и Хрисиппа, хотя и не зная, что он им принадлежал. - Почему? Почему мы погибший народ? - Потому что мы продажны. - В чем же причина, милостивый государь, того, что мы продажны? - В том, что мы нуждаемся; - не наша воля, а наша бедность соглашается брать взятки. - А отчего же, - продолжал он, - мы нуждаемся? - От пренебрежения, - отвечал он, - к нашим пенсам и полупенсовикам. Наши банковые билеты, сэр, наши гинеи, - даже наши шиллинги сами себя берегут.
- То же самое, - говорил он, - происходит во всем цикле наук; - великие, общепризнанные их положения не подвергаются нападкам. - Законы природы сами за себя постоят; - но ошибка - (прибавлял он, пристально смотря на мою мать) - ошибка, сэр, прокрадывается через мелкие скважины, через узенькие щели, которые человеческая природа оставляет неохраняемыми.
Так вот об этом образе мыслей моего отца я и хотел вам напомнить. - Что же касается того, о чем я хотел вам сообщить и что приберег для этого места, то вот оно: в числе многих превосходных доводов, при помощи которых отец мой убеждал мою мать предпочесть помощь доктора Слопа помощи старухи, - был один очень своеобразный; обсудив с ней вопрос как христианин и собираясь вновь обсудить его с ней как философ, он вложил в этот довод всю свою силу, рассчитывая на него как на якорь спасения. - - Довод подвел его; не потому, что в нем заключался какой-нибудь недостаток; но, как отец ни бился, ему так и не удалось растолковать матери всю его важность. - Вот дурацкое положение! - сказал он себе однажды вечером, выйдя из комнаты после полуторачасовых бесплодных попыток убедить свою жену, - вот дурацкое положение! - сказал он, кусая себе губы, когда затворял дверь, - владеть искусством тончайших рассуждений, - - и иметь при этом жену, которой невозможно вбить в голову простейшего силлогизма, хотя бы от этого зависело спасение души твоей.
Довод этот хотя и не возымел никакого действия на мою мать, - имел, однако, в глазах отца больше силы, чем все его другие доводы, вместе взятые. - Постараюсь поэтому отдать ему должное, - изложив его со всей отчетливостью, на какую я способен.
Отец исходил из двух следующих неоспоримых аксиом:
_Во-первых_, что одна унция своего ума стоит больше тонны ума чужого, и
_Во-вторых_ (аксиома эта, заметим в скобках, была основой первой, - хотя пришла ему в голову позже), что ум каждого из нас должен брать начало в собственной душе, - а не заимствоваться у других.
А так как отцу ясно было, что все души по природе равны - и что огромное различие между наиболее острыми и наиболее тупыми умами - - отнюдь не обусловлено первоначальной остротой или тупостью одной мыслящей субстанции по сравнению с другой, - а проистекает единственно от удачного или неудачного строения тела в той его части, которую душа преимущественно избрала для своего пребывания, - - то он поставил задачей своих исследований отыскать это место.
На основании лучших работ, какие ему удалось достать по этому предмету, он убедился, что местом этим не может быть верхушка шишковидной железы в мозгу, как думал Декарт; ибо, рассуждал отец, она представляет подушку величиной всего с горошину; хотя, по правде сказать, догадка эта была не плохая, - поскольку в указанном месте заканчивается такое множество нервов; - так что отец, по всей вероятности, впал бы точь-в-точь в такую же ошибку, как и этот великий философ, если бы не дядя Тоби, который ее предотвратил, рассказав ему случай с одним валлонским офицером, лишившимся головного мозга, одна часть которого унесена была мушкетной пулей в сражении при Ландене, - а другая удалена французским хирургом; - и тем не менее он выздоровел и вполне исправно нес службу без мозга.
- Если смерть, - рассуждал про себя отец, - есть не что иное, как отделение души от тела; - и если правда, что люди могут ходить взад и вперед и исполнять свои обязанности без мозга, - то, конечно, седалище души находится не там. Q.E.D. {Quod erat demonstrandum - что и требовалось доказать (лат.).}
Что же касается того тонкого, нежного и чрезвычайно пахучего сока, который, как утверждает знаменитый миланский врач Кольонисимо Борри в письме к Бертолини, был им открыт в клетках затылочных частей мозжечка и который, по ого же утверждению, является главным седалищем разумной души (ибо вы должны знать, что в последний просвещенные столетия в каждом живом человеке есть две души, - из которых одна, согласно великому Метеглингию, называется animus, а другая anima); - что касается, говорю, этого мнения Борри, - то отец никоим образом не мог к нему присоединиться; одна мысль о том, что столь благородное, столь утонченное, столь бесплотное и столь возвышенное существо, как anima, или даже animus, избирает для своего пребывания и день- деньской, лето и зиму, барахтается, точно головастик, в грязной луже, - или вообще в жидкости, хотя бы самой густой или самой эфирной, - одна эта мысль, - говорил он, - оскорбляет его воображение; он и слышать не хотел о такой нелепости.
Таким образом, меньше всего возражений, казалось ему, вызывает та гипотеза, что главный сенсорий, или главная квартира души, куда поступают все сообщения и откуда исходят все ее распоряжения, - находится внутри мозжечка или поблизости от него, или, вернее, где-нибудь возле medulla oblongata {Продолговатый мозг (лат.).}, куда, по общему мнению голландских анатомов, сходятся все тончайшие нервы от органов всех семи чувств, как улицы и извилистые переулки на площадь.
До сих пор мнение моего отца не заключало в себе ничего особенного, - он шел рука об руку с лучшими философами всех времен и всех стран. - Но тут он избирал собственный путь, воздвигая на этих краеугольных камнях, заложенных ими для него, свою, _Шендиеву гипотезу_, - такую гипотезу, которая одинаково оставалась в силе, зависела ли субтильность и тонкость души от состава и чистоты упомянутой жидкости или же от более деликатного строения самого мозжечка; отец мой больше склонялся к этому последнему мнению.
Он утверждал, что после должного внимания, которое следует уделить акту продолжения рода человеческого, требующему величайшей сосредоточенности, поскольку в нем закладывается основание того непостижимого сочетания, в коем совмещены ум, память, фантазия, красноречие и то, что обыкновенно обозначается словами "хорошие природные задатки", - что сейчас же после этого и после выбора христианского имени, каковые две вещи являются основными и самыми действенными причинами всего; - что третьей причиной или, вернее, тем, что в логике называется causa sine qua non {Причина, без которой не... (лат.).} и без чего все, что было сделано, не имеет никакого значения, - является предохранение этой нежной и тонкой ткани от повреждений, обыкновенно причиняемых ей сильным сдавливанием и помятием головы новорожденного, которому она неизменно подвергается при нелепом способе выведения нас на свет названным органом вперед.
- - Это требует пояснения.
Отец мой, любивший рыться во всякого рода книгах, заглянув однажды в Lithopaedus Senonensis de partu difficili {Автор допускает здесь две ошибки, так как вместо Lithopaedus надо было написать: Lithopaedii Senonensis Icon. Вторая его ошибка та, что Lithopaedus совсем не автор, а рисунок окаменелого ребенка. Сообщение о нем, опубликованное Альбозием в 1580 году, можно прочитать в конце произведений Кордеуса в Спахии. Мистер Тристрам Шенди впал в эту ошибку либо потому, что увидел имя Lithopaedus в перечне ученых авторов в недавно вышедшем труде доктора - - либо смешав Lithopaedus с Trinecavellius, - что так легко могло случиться вследствие очень большого сходства этих имен. - Л. Стерн.}, изданную Адрианом Смельфготом, обнаружил, что мягкость и податливость головы ребенка при родах, когда кости черепа еще не скреплены швами, таковы, - что благодаря потугам роженицы, которые в трудных случаях равняются, средним числом, давлению на горизонтальную плоскость четырехсот семидесяти коммерческих фунтов, - вышеупомянутая голова в сорока девяти случаях из пятидесяти сплющивается и принимает форму продолговатого конического куска теста, вроде тех катышков, из которых кондитеры делают пироги. - - Боже милосердный! - воскликнул отец, - какие ужасные разрушения должно это производить в бесконечно тонкой и нежной ткани мозжечка! Или если существует тот сок, о котором говорит Борри, - разве этого не достаточно, чтобы превратить прозрачнейшую на свете жидкость в мутную бурду?
Но страхи его возросли еще более, когда он узнал, что сила эта, действующая прямо на верхушку головы, не только повреждает самый мозг или cerebrum, - - но необходимо также давит и пихает его по направлению к мозжечку, то есть прямо к седалищу разума. - - Ангелы и силы небесные, обороните нас! - вскричал отец, - разве в состоянии чья-нибудь душа выдержать такую встряску? - Не мудрено, что умственная ткань так разорвана и изодрана, как мы это наблюдаем, и что столько наших лучших голов не лучше спутанных мотков шелка, - такая внутри у них мешанина, - такая неразбериха.
Но когда отец стал читать дальше и узнал, что, перевернув ребенка вверх тормашками, - вещь нетрудная для опытного акушера, - и извлекши его за ноги, - мы создадим условия, при которых уже не мозг будет давить на мозжечок, а наоборот, мозжечок на мозг, отчего вреда не последует, - Господи боже! - воскликнул он, - да никак весь свет в заговоре, чтобы вышибить дарованную нам богом крупицу разума, - в заговор вовлечены даже профессора повивального искусства. - Не все ли равно, каким концом выйдет на свет мой сын, лишь бы потом все шло благополучно и его мозжечок избежал повреждений!
Такова уж природа гипотезы: как только человек ее придумал, она из всего извлекает для себя пищу и с самого своего зарождения обыкновенно укрепляется за счет всего, что мы видим, слышим, читаем или уразумеваем. Вещь великой важности.
Отец вынашивал вышеизложенную гипотезу всего только месяц, а уже почти не было такого проявления глупости или гениальности, которое он не мог бы без затруднения объяснить с ее помощью; - ему стало, например, понятно, почему старшие сыновья бывают обыкновенно самыми тупоголовыми в семье. - Несчастные, - говорил он, - им пришлось прокладывать путь для способностей младших братьев. - Его гипотеза разрешала загадку существования простофиль и уродливых голов, - показывая a priori, что иначе и быть не могло, - если только... не знаю уже что. Она чудесно объясняла остроту азиатского гения, а также большую бойкость ума и большую проницательность, наблюдаемые в более теплых климатах; не при помощи расплывчатых и избитых ссылок на более ясное небо, на большее количество солнечного света и т. п. - ибо все это, почем знать, могло бы своею крайностью вызвать также разжижение и расслабление душевных способностей, низвести их к нулю, - вроде того как в более холодных поясах, вследствие противоположной крайности, способности наши отяжелевают; - нет, отец восходил до первоисточника этого явления; - показывал, что в более теплых климатах природа обошлась ласковее с прекрасной половиной рода человеческого, - Щедрее наградив ее радостями, - и в большей степени избавив от страданий, в результате чего давление и противодействие верхушки черепа бывают там столь ничтожны, что мозжечок остается совершенно неповрежденным; - он даже думал, что при нормальных родах ни одна ниточка в нем не разрывается и не запутывается, - значит, душа может вести себя, как ей нравится.
Когда отец дошел до этих пор, - какой яркий свет пролили на его гипотезы сведения о кесаревом сечении и о великих гениях, благополучно появившихся на свет с его помощью! - Тут вы видите, - говорил он, - совершенно неповрежденный сенсорий; - отсутствие всякого давления таза на голову; - никаких толчков мозга на мозжечок ни со стороны os pubis {Лобковая кость (лат.).}, ни со стороны os coxygis {Копчиковая кость (лат.).}, - а теперь, спрашиваю я вас, каковы были счастливые последствия? Чего стоит, сэр, один Юлий Цезарь, давший этой операции свое имя; - или Гермес Трисмегист, родившийся таким способом даже раньше, чем она была наименована; - или Сципион Африканский; - или Манлий Торкват; - или наш Эдуард Шестой, который, проживи он дольше, сделал бы такую же честь моей гипотезе. - Люди эти, наряду с множеством других, занимающих высокое место в анналах славы, - все появились на свет, сэр, боковым путем.
Надрез брюшной полости или матки шесть недель не выходил из головы моего отца; - он где-то вычитал и проникся убеждением, что раны под ложечку и в матку не смертельны; - таким образом чрево матери отлично может быть вскрыто, чтобы вынуть ребенка. - Однажды он заговорил об этом с моей матерью, - просто так, вообще; - но, увидя, что она побледнела, как полотно, при одном упоминании о подобной вещи, - счел за лучшее прекратить с ней разговор, несмотря на огромные надежды, возлагавшиеся им на эту операцию; - довольно будет, - решил он, - восхищаться втихомолку тем, что бесполезно было, по его мнению, предлагать другим.
Такова была гипотеза мистера Шенди, моего отца; относительно этой гипотезы мне остается только добавить, что братец мой Бобби делал ей столько же чести (я умолчу о том, сколько чести делал он нашей семье), как и любой из только что перечисленных великих героев. - Дело в том, что он не только был крещен, как я вам говорил, но и родился в отсутствие отца, уезжавшего в Эпсом, - к тому же был первенцем у моей матери, - появился на свет головой вперед - и оказался йотом мальчиком удивительно непонятливым, - все это не могло не укрепить отца в его мнении; потерпев неудачу при подходе с одного конца, он решил подступиться с другого.
Тут нечего было ожидать помощи от сословия повитух, которые не любят сворачивать с проторенного пути, - не удивительно, что отец склонился в пользу человека науки, с которым ему легче было столковаться.
Из всех людей на свете доктор Слоп был наиболее подходящим для целей моего отца; - ибо хотя испытанным его оружием были недавно изобретенные им щипцы, являвшиеся, но его утверждению, самым надежным инструментом для помощи при родах, - однако он, по-видимому, обронил в своей книге несколько слов в пользу вещи, которая так сильно занимала воображение моего отца; - правда, говоря об извлечении младенца за ноги, он имел в виду не благо души его, которое предусматривала теория моего отца, - а руководился чисто акушерскими соображениями.
Сказанного будет достаточно для объяснения коалиции между отцом и доктором Слопом в дальнейшем разговоре, который довольно резко направлен был против дяди Тоби. - Каким образом неученый человек, руководясь только здравым смыслом, мог устоять против двух объединившихся мужей науки, - почти непостижимо. - Вы можете строить на этот счет догадки, если вам угодно, - и раз уж воображение ваше разыгралось, вы можете еще больше его пришпорить и предоставить ему открыть, в силу каких причин и действий, каких законов природы могло случиться, что дядя Тоби обязан был своей стыдливостью ране в паху. - Вы можете построить какую угодно гипотезу для объяснения потери мной носа по причине брачного договора между моими родителями - и показать миру, как могло случиться, что мне выпало несчастье называться Тристрамом, наперекор гипотезе моего отца и желанию всей нашей семьи, не исключая крестных отцов и матерей. - Все эти еще не распутанные вопросы, наряду с пятью десятками других, вы можете попытаться решить, если у вас есть время; - но я заранее говорю вам, что это будет напрасный труд, - ибо ни мудрый Алкиз, волшебник из Дона Бельяниса Греческого, ни не менее знаменитая Урганда, его волшебница жена (если бы они были живы) не могли бы и на милю подойти к истине.
Пусть поэтому читатель соблаговолит подождать полного разъяснения всех этих вопросов до будущего года, - когда откроется ряд вещей, о которых он и не подозревает.


^TТОМ ТРЕТИЙ^U

Multitudinis imperitae non formido
judicia; meis tamen, rogo, parcant opusculis -
in quibus fuit propositi semper, a jocis ad
seria, a seriis vicissim ad jocos transire.

Ioan. Saresberiensis,
Episcopus Lagdun {*}

{* Я не страшусь суждения людей несведущих; но все же прошу их щадить мои писания - в которых намерением моим всегда было переходить от шуток к серьезному и обратно - от серьезного к шуткам.

Иоанн Сольсберийский,
епископ Лионский
(лат.).}

^TГЛАВА I^U

- Желал бы я, доктор Слоп, - проговорил дядя Тоби (повторяя доктору Слопу свое желание с большим жаром и живостью, чем он его выразил в первый раз) {См. т. II, стр. 140. - Л. Стерн.}, - желал бы я, доктор Слоп, - проговорил дядя Тоби, - чтобы вы видели, какие громадные армии были у нас во Фландрии.
Желание дяди Тоби оказало доктору Слопу дурную услугу, чего никогда и в помыслах не было у моего дяди, - - - оно его смутило, сэр, - мысли доктора сперва смешались, потом обратились в бегство, так что он был совершенно бессилен снова их собрать.
Во всяких спорах, - между мужчинами или между женщинами, - касаются ли они чести, выгоды или любви, - ничего нет опаснее, мадам, желания, приходящего вот так нечаянно откуда-то со стороны. Самый верный, вообще говоря, способ обессилить такое адресованное вам желание состоит в том, чтобы сию же минуту встать на ноги - и, в свою очередь, пожелать _желателю_ что-нибудь равноценное. - - Быстро выравняв таким образом счет, вы остаетесь как были, - подчас даже приобретаете более выгодное положение для нападения.
Это будет полностью мной разъяснено в главе о желаниях. - - - -
Доктору Слопу этот способ защиты был непонятен, - - доктор был поставлен в тупик, и спор приостановился на целые четыре минуты с половиной; пять минут были бы для него гибельны. - Отец заметил опасность, - - - спор этот был одним из интереснейших споров на свете: "С головой или без головы родится младенец, предмет его молитв и забот?" - - - он молчал до последней секунды, ожидая, чтобы доктор Слоп, к которому адресовано было желание, воспользовался своим правом его вернуть; но приметя, повторяю, что доктор смешался и уставился растерянными, пустыми глазами, как это свойственно бывает сбитым с толку людям, - - сначала на дядю Тоби - потом на него самого - - потом вверх - потом вниз - потом на восток - - потом на северо-восток и так далее, - - пробежал взглядом вдоль плинтуса стенной обшивки, пока не достиг противоположного румба компаса, - после чего принялся считать медные гвоздики на ручке своего кресла, - - приметя это, отец рассудил, что нельзя больше терять времени с дядей Тоби, и возобновил беседу следующим образом.


^TГЛАВА II^U

" - Какие громадные армии были у нас во Фландрии!"
- Брат Тоби, - возразил отец, снимая с головы парик правой рукой, а левой вытаскивая из правого кармана своего кафтана полосатый индийский платок, чтобы утирать им голову во время обсуждения вопроса с дядей Тоби. - -
- - Образ действий моего отца в этом случае заслуживал, мне кажется, большого порицания; вот вам мои соображения по этому поводу.
Вопросы, с виду не более важные, чем вопрос: "Правой или левой рукой отец должен был снять свой парик?" - - сеяли смуты в величайших государствах и колебали короны на головах монархов, ими управлявших. - Надо ли, однако, говорить вам, сэр, что обстоятельства, коими окружена каждая вещь на этом свете, дают каждой вещи на этом свете величину и форму, - и, сжимая ее или давая ей простор, то так, то этак, делают вещь тем, что она есть, - большой - маленькой - хорошей - дурной - безразличной или не "безразличной, как придется?"
Так как индийский платок моего отца лежал в правом кармане его кафтана, то он никоим образом не должен был давать какую-либо работу правой своей руке: напротив, вместо того чтобы снимать ею парик, ему бы следовало поручить это левой руке; тогда, если бы вполне понятная потребность вытереть себе голову побудила его взять платок, ему стоило бы только опустить правую руку в правый карман кафтана и вынуть платок; - он это мог бы сделать без всякого усилия, без малейшего уродливого напряжения каких-либо сухожилий или мускулов на лице своем и на всем теле.
В этом случае (разве только отец мой вздумал бы поставить себя в смешное положение, судорожно зажав парик в левой руке - - или делая локтем или под предплечьем какой-нибудь нелепый угол) - вся его поза была бы спокойной - естественной - непринужденной: сам Рейнольдс, который так сильно и приятно пишет, мог бы его написать в таком виде.
Ну, а так, как распорядился собой мой отец, - - - вы только поглядите, как дьявольски перекосил всю свою фигуру мой отец.
- В конце царствования королевы Анны, в начале царствования короля Георга Первого - "_карманы прорезывались очень низко на полах кафтанов_". - - Мне нечего к этому добавить - сам отец зла, хотя бы он потрудился целый месяц, и тот не мог бы придумать худшей моды для человека в положении моего отца.


^TГЛАВА III^U

Не легкое это дело в царствование какого угодно короля (разве только вы такой же тощий подданный, как и я) добраться левой рукой по диагонали через все ваше тело до дна вашего правого кафтанного кармана. - А в тысяча семьсот восемнадцатом году, когда это случилось, сделать это было чрезвычайно трудно; так что дяде Тоби, когда он заметил косые зигзаги апрошей моего отца по направлению к карману, мгновенно пришли на ум зигзаги, которые сам он проделывал, по долгу службы, перед воротами Святого Николая. - - Мысль эта до такой степени отвлекла его внимание от предмета спора, что он протянул уже правую руку к колокольчику, чтобы вызвать Трима и послать его за картой Намюра, а также обыкновенным и пропорциональным циркулем, так ему захотелось измерить входящие углы траверсов этой атаки, - в особенности же тот, у которого он получил свою рану в паху.
Отец нахмурил брови, и когда он их нахмурил, вся кровь его тела, казалось, бросилась ему в лицо - - дядя Тоби мгновенно соскочил с коня.
- - А я и не знал, что ваш дядя Тоби сидел верхом. - -


^TГЛАВА IV^U

Тело человека и его душа, я это говорю с величайшим к ним уважением, в точности похожи на камзол и подкладку камзола; - изомните камзол, - вы изомнете его подкладку. Есть, однако, одно несомненное исключение из этого правила, а именно, когда вам посчастливилось обзавестись камзолом из проклеенной тафты с подкладкой из тонкого флорентийского или персидского шелка.
Зенон, Клеанф, Диоген Вавилонский, Дионисий Гераклеот, Антипатр, Панэций и Посидоний среди греков; - Катон, Варрон и Сенека среди римлян; -Пантен, Климент Александрийский и Монтень среди христиан, да десятка три очень добрых, честных и беспечных шендианцев, имени которых не упомню, - все утверждали, что камзолы их сшиты именно так; - - вы можете мять и измять у них верх, складывать его вдоль и поперек, теребить и растеребить в клочки; - словом, можете над ним измываться сколько вам угодно, подкладка при этом ни капельки не пострадает, что бы вы с ним ни вытворяли.
Я думаю по совести, что и мой камзол сшит как-нибудь в этом роде: - ведь никогда несчастному камзолу столько не доставалось, сколько вытерпел мой за последние девять месяцев; - - а между тем я заявляю, что подкладка его, - - сколько я могу понимать в этом деле, - ни на три пенса не потеряла своей цены; - трахтах, бух-бах, динь-дон, как они мне его отделали спереди и сзади, вкось и вкривь, вдоль и поперек! - будь в моей подкладке хоть чуточку клейкости, - - господи боже! давно бы уже она была протерта и растерзана до нитки.
- - Вы, господа ежемесячные обозреватели! - - Как решились вы настолько изрезать и искромсать мой камзол? - Почем вы знали, что не изрежете также и его подкладки?
От всего сердца и от всей души поручаю я вас и дела ваши покровительству существа, которое никому из нас "зла не сделает, - так да благословит вас бог; - - а только если кто-нибудь из вас в ближайшем месяце оскалит зубы и начнет рвать и метать, понося меня, как делали иные в прошедшем мае (когда, помнится, погода была очень жаркая), - не прогневайтесь, если я опять спокойно пройду мимо, - - ибо я твердо решил, пока я жив и пишу (что для меня одно и то же), никогда не обращаться к почтенным джентльменам с более грубыми речами или пожеланиями, нежели те, с какими когда-то дядя Тоби обратился к мухе, жужжавшей у него под носом в течение всего обеда: - - "Ступай, - ступай с богом, бедняжка, - сказал он, - - зачем мне тебя обижать? Свет велик, в нем найдется довольно места и для тебя и для меня".


^TГЛАВА V^U

Каждый здраво рассуждающий человек, мадам, заметя чрезвычайный прилив крови к лицу моего отца, - вследствие которого (ибо вся кровь его тела, казалось, как я уже сказал, бросилась ему в лицо) он покраснел, художнически и научно выражаясь, на шесть с половиной тонов, если не на целую октаву, гуще натурального своего цвета; - - каждый человек, мадам, за исключением дяди Тоби, заметя это, а также сурово нахмуренные брови моего отца и причудливо искривленное его тело во время этой операции, - заключил бы, что отец мой взбешен; а придя к такому заключению, - - если он любитель гармонии, которую создают два таких инструмента, настроенные в один тон, - мигом подкрутил бы свои струны; - а когда уже сам черт вырвался бы на волю - - вся пьеса, мадам, была бы сыграна подобно сиксте Авизона-Скарлатти - con furia {Неистово (итал.).} - в исступлении. - - Помилосердствуйте! - - Какое может иметь отношение к гармонии con furia, - - con strepito {С грохотом (итал.).} - - или другая сумятица, как бы она ни называлась?
Каждый человек, повторяю, мадам, за исключением дяди Тоби, который по доброте сердечной толковал каждое телоДвижение в самом благоприятном смысле, какой только оно допускало, заключил бы, что отец мой разгневан, и вдобавок осудил бы его. Дядя Тоби осудил только портного, сделавшего так низко карман; - - вот почему он спокойно сидел, пока отцу моему не удалось достать платок, и все время с невыразимым доброжелательством смотрел ему в лицо, - мой отец наконец заговорил, продолжая свою речь.


^TГЛАВА VI^U

"Какие громадные армии были у вас во Фландрии!" - - Брат Тоби, - сказал мой отец, - я считаю тебя честнейшим человеком, добрее и прямодушнее которого бог еще не создавал; - - и не твоя вина, что все дети, которые были, будут, могут быть или должны быть зачаты, появляются на свет головой вперед; - но поверь мне, дорогой Тоби, случайностей, кои неминуемо их подстерегают в минуту зачатия, - хотя они, по-моему, вполне заслуживают внимательного отношения, - - а также опасностей и помех, коими бывают окружены паши дети после того, как они вышли на свет, более чем достаточно, - незачем поэтому подвергать их ненужным опасностям еще и в то время, когда они туда выходят. - - Разве эти опасности, - сказал дядя Тоби, кладя отцу руку на колено и пытливо смотря ему в глаза в ожидании ответа, - - разве эти опасности нынче увеличились, брат, по сравнению с прошлым временем? - - Братец Тоби, - отвечал отец, - лишь бы ребенок был честно зачат, родился живым и здоровым и мать оправилась после родов, - - а дальше предки наши никогда не заглядывали. - - Дядя Тоби мгновенно убрал руку с колена моего отца, мягко откинулся на спинку кресла, задрал голову настолько, чтобы видеть карниз у потолка, после чего, приказав ланитным своим мышцам вдоль щек и кольцевой мышце вокруг губ исполнить их обязанность, - стал насвистывать Лиллибуллиро.


^TГЛАВА VII^U

Пока дядя Тоби насвистывал моему отцу Лиллибуллиро, доктор Слоп неистово топал ногами, на чем свет браня и проклиная Обадию. - - Вам было бы очень полезно его послушать, сэр, это навсегда бы вас вылечило от дрянной привычки ругаться. - Вот почему я решил рассказать вам все, как было.
Служанка доктора Слопа, вручая Обадин зеленый байковый мешок с инструментами своего господина, очень настоятельно просила просунуть голову и одну руку через веревки, так, чтобы в дороге мешок висел у него через плечо; для этого, развязав петлю, чтобы удлинить веревки, она без дальнейших хлопот помогла его приладить. Однако отверстие мешка оказалось тогда в какой-то степени незащищенным; опасаясь, как бы при той скорости, которую Обадия грозил развить, скача обратно, что-нибудь не выпало из мешка, они решили снова его снять и с великой тщательностью и добросовестностью крепко связали оба конца веревки (стянув ими сначала отверстие мешка) при помощи полудюжины тугих узлов, каждый из которых Обадия для большей надежности закрутил и затянул изо всей силы.
Цель, которую себе поставили Обадия и служанка, была таким образом достигнута, но это не помогло против других зол, ни им, ни ею не предусмотренных. Как ни туго завязан был сверху мешок, однако (благодаря его конической форме) для инструментов оставалось на дне его довольно места, чтобы двигаться взад и вперед, и едва только Обадия пустился с ним рысью, как tire-tete, щипцы и шприц так отчаянно затарахтели, что, наверно, перепугали бы и обратили в бегство Гименея, если бы тот вздумал прогуляться в этих краях; а когда Обадия прибавил ходу и попробовал поднять упряжную лошадь с рыси на полный галоп, - боже ты мой, сэр, какой невероятный поднялся трезвон!
Так как Обадия был женат и имел трех детей - мерзость блуда и многие другие дурные политические следствия этого дребезжания ни разу не пришли ему в голову, - - однако у него было свое возражение, личного характера, которое он считал особенно веским, как это часто бывает с величайшими патриотами, - - "_Бедный парень, сэр, не в состоянии был слышать собственный свист_".


^TГЛАВА VIII^U

Всей инструментальной музыке, которую он с собой вез, Обадия предпочитал музыку духовую, - поэтому ему пришлось основательно пораскинуть умом, придумывая, как бы поставить себя в такие условия, чтобы можно было ею наслаждаться.
Во всех затруднениях (за исключением музыкальных), из которых можно выпутаться с помощью куска веревки, - ничто не приходит нам на ум с такой легкостью, как шнурок на нашей шляпе: - - философия этого явления вполне очевидна - я не считаю нужным в нее углубляться.
Так как случай Обадии был смешанный, - - заметьте, господа, - я говорю: смешанный; ибо он был гинекологический, - кошельк-ический, клистирический, папистический и - поскольку в деле участвовала упряжная лошадь - кабал-истический - и лишь отчасти мелодический, - Обадия без всякого колебания воспользовался первым представившимся ему средством: - схватив одной рукой мешок с инструментами и крепко его зажав в ней, он вложил в зубы большим и указательным пальцами другой руки кончик шнурка со своей шляпы и спустил эту руку до середины шнурка, - после чего крепко перевязал мешок крест-накрест с одного конца до другого (как мы увязываем сундук) таким множеством перепутанных во все стороны оборотов с тугими узлами везде, где шнурки скрещивались, - что доктору Слопу понадобилось бы, по крайней мере, три пятых терпения Иова, чтобы все это размотать. - Я по совести думаю, что если бы только Природа обнаружила, как с ней это бывает, проворство и расположена была к такому соревнованию - - и доктор Слоп честно начал бы его вместе с ней, - нет на свете человека, который, видев мешок и все, что с ним проделал Обадия, - а также зная, какую огромную скорость способна развить, когда она находит нужным, эта богиня, - сохранил бы в уме своем малейшее сомнение - - кто из них выйдет победителем. Моя мать, мадам, безусловно разрешилась бы скорее, чем зеленый мешок, - на двадцать узлов по крайней мере. - - Игрушка ничтожных случайностей - вот кто ты, Тристрам Шенди! и всегда таким будешь! Если бы соревнование это для блага твоего состоялось, а было пятьдесят шансов против одного, что оно состоится, - - дела твои не были бы так придавлены (по крайней мере, вследствие придавленности твоего носа), как вышло в действительности; равным образом благополучие дома твоего и возможности его добиться, так часто тебе представлявшиеся в течение твоей жизни, не были бы так часто, так досадно, так постыдно, так безвозвратно упущены, - как ты вынужден был их упустить; - но все это кончено, - все, кроме отчета о них, который, однако, не может быть сделан любознательным читателям, пока я не появлюсь на свет.


^TГЛАВА IX^U

Великие умы сходятся: едва только доктор Слоп бросил взгляд на свой мешок (что он сделал не прежде, чем спор с дядей Тоби о повивальном искусстве ему о нем напомнил) - как эта самая мысль пришла ему в голову. - - Слава богу, - сказал он (про себя), - что миссис Шенди так трудно приходится, - иначе она успела бы семь раз родить раньше, чем половина этих узлов могла быть развязана. - - Но тут надо различать - - - - мысль эта только плавала в уме доктора Слопа, без парусов и без балласта, как простое предположение, миллионы таких мыслей, как известно вашей милости, каждый день спокойно плавают в тонкой жидкости человеческого разумения, не выносясь ни вперед, ни назад, пока какой-нибудь легкий порыв страсти или корысти не пригонит их к тому или иному краю.
Внезапный топот в комнате наверху, возле кровати моей матери, оказал предположению доктора услугу, о которой я говорю. - Вот несчастье, - промолвил доктор Слоп; - если я не потороплюсь, со мной действительно так и случится, как я предположил.


^TГЛАВА X^U

В случае _узлов_, - - я прежде всего не желал бы быть понятым так, будто я под ними разумею затяжные петли, - - потому что на протяжении "моей жизни и мнений" - - мнения мои о них уместнее будет высказать, когда я коснусь катастрофы с моим двоюродным дедом, мистером Гаммондом Шенди, - - маленьким человеком, - -но с богатой фантазией: - - он впутался в заговор герцога Монмута; - - я также не имею здесь, в виду узлов того особенного вида, которые называются бантами; - - для их развязывания требуется так мало ловкости, искусства или терпения, что говорить о них было бы ниже моего достоинства. - - Нет, под узлами, о которых я веду речь, поверьте мне, ваши преподобия, я разумею добротные, честные, дьявольски тугие, крепкие узлы, затянутые bona fide {Добросовестно (лат.).}, как это сделал Обадия, - узлы, в которых нет никакой хитрости, вроде сдвоения веревки и продевания обоих ее концов через animlus {Кольцо (лат.).} или петлю, образованную вторичным их сплетением, - дабы их можно было спустить и развязать посредством - - - - Надеюсь, вы меня понимаете.
Итак, в случае этих узлов и различных помех, которые, с позволения ваших преподобий, они бросают нам под ноги на жизненном пути, - - каждый нетерпеливый человек может выхватить свой перочинный нож и их разрезать. - - Это неправильно. Поверьте, господа, самый безукоризненный способ, предписываемый нам и разумом и совестью, - приложить к ним наши зубы или наши пальцы. - - Доктор Слоп потерял свои зубы, - любимый его инструмент, когда он однажды, при трудных родах, вытягивая его, неверно направил или плохо приладил, - любимый его инструмент, неудачно скользнув, выбил доктору рукояткой три лучших зуба; - он попробовал было пустить в ход пальцы - увы! ногти на его указательных и больших пальцах были коротко обстрижены. - Черт бы его побрал! Я никак не могу с ним сладить, - вскричал доктор Слоп. - - Топот над головой возле постели моей матери усилился. - Чума его порази, этого бездельника! В жизнь мне не распутать этих узлов. - Моя мать застонала. - Одолжите мне ваш перочинный нож - надо же мне наконец разрезать эти узлы - - фу! - - тьфу! - Господи, я разрезал себе большой палец до самой кости! - Проклятие этому остолопу - - если нет другого акушера на пятьдесят миль кругом - я приведен в негодность на этот раз - - чтоб этого мерзавца повесили - чтоб его расстреляли - - чтоб все черти в аду принялись за этого болвана. - -
Мой отец относился к Обадии с большим уважением и терпеть не мог слушать, когда его честили таким образом, - - он, сверх того, относился с некоторым уважением к самому себе - - и тоже не выносил, когда с ним обращались оскорбительно.
Обрежь себе доктор Слоп что-нибудь другое, только не большой палец - - отец оставил бы это без внимания - - восторжествовало бы его благоразумие; но при создавшемся положении он решил взять реванш.
- Малые проклятия, доктор Слоп, при больших неудачах, - сказал отец (выразив сперва доктору соболезнование по случаю постигшего его несчастья), - лишь пустая трата наших сил и душевного здоровья. - Я с вами согласен, - отвечал доктор Слоп. - - - Это все равно что стрелять бекасинником по бастиону, - заметил дядя Тоби (перестав насвистывать). - -
Такие проклятия, - продолжал отец, - только волнуют вашу кровь - не принося нам никакого облегчения; - что касается меня, то я редко бранюсь или проклинаю - - я считаю, что это дурно, - - но если уж ненароком это со мной случается, я обыкновенно настолько сохраняю присутствие духа (- Правильно, - сказал дядя Тоби), что заставляю брань служить моим целям - то есть я бранюсь, пока не почувствую облегчения. Впрочем, человек мудрый и справедливый всегда будет пытаться соразмерять количество желчи, которой он дает таким образом выход, не только со степенью своего возбуждения - но также с величиной и злонамеренностью оскорбления, на которое желчь его должна вылиться. - - _Только преднамеренные обиды оскорбительны_, - - заметил дядя Тоби. - По этой причине, - продолжал отец с истинно сервантесовской важностью, - я исполнен величайшего уважения к одному джентльмену, который, не полагаясь на свою умеренность в этом деле, сел и сочинил (на досуге, конечно) формулы проклятий, подходящих для любого случая, с каким мог он встретиться, начиная от самых пустых и до тягчайших из оскорблений, - формулы эти были им тщательно взвешены, и он мог на них положиться, почему и держал всегда под рукой на камине, готовыми к употреблению. - - Я никогда не предполагал, - проговорил доктор Слоп, - чтобы подобная вещь могла комунибудь прийти в голову, - - а еще менее, чтобы она была кем-нибудь осуществлена. - Извините, пожалуйста, - отвечал отец: - еще сегодня утром я читал одно из таких произведений брату Тоби, когда он разливал чай, - правда, я им не воспользовался - - оно лежит вон там на полке над моей головой; - - но если намять мне не изменяет, вещь эта слишком сильная для пореза пальца. - Вовсе нет, - сказал доктор Слоп, - черт бы побрал этого бездельника. - В таком случае, - отвечал отец, - документ весь к вашим услугам, доктор Слоп, - - при условии, что вы его прочитаете вслух. - - - С этими словами он поднялся и достал формулу отлучения римской церкви (отцу моему, любителю коллекционировать курьезы, удалось достать копию с нее из церковной книги Рочестерского собора), написанную епископом Эрнульфом. - - С выражением крайней серьезности во взгляде и в голосе, способным умилить самого Эрнульфа, - он вручил ее доктору Слопу. - Доктор Слоп обмотал свой палец уголком носового платка и с перекошенным лицом, но ни о чем не подозревая, прочитал вслух следующее - дядя Тоби тем временем изо всей силы насвистывал Лиллибуллиро.


Textus de Ecclesia Roffensi, per Ernulfum Episcopum

CAPUT XI

Excommunicatio {*}

{* Так как подлинность совещания Сорбонны по вопросу о крещении была некоторыми подвергнута сомнению, а некоторыми вовсе отрицалась, - то почтено было целесообразным напечатать оригинал этого отлучения; за его список мистер Шенди приносит благодарность секретарю настоятеля и капитула Рочестерского собора. - Л. Стерн.}

^TГЛАВА XI^U

Рочестерский сборник, составленный
епископом Эрнульфом

Отлучение

Ex auctoritate Dei "Властию всемогущего бога, отца, omnipotentis, Patris, et Filii, et сына и духа святого, и всех святых, Spiritus Sancti, et sanctorum святой и непорочной богородицы девы canonum, sanctaeque et intemeratae Марии". Я думаю, нет необходимости Virginie Dei genetricis Mariae, - читать вслух, - сказал доктор Слоп,
опуская бумагу себе на колени и
обращаясь к моему отцу, - ведь вы ее
совсем недавно читали, сэр, - а
капитан Шенди, по-видимому, не очень
расположен слушать - - я спокойно могу
поэтому прочитать ее про себя. - Это
противно нашему уговору, - возразил
отец, - - а кроме того, там есть нечто
настолько сумасбродное, особенно в
последней части, что мне было бы жаль
лишиться удовольствия прослушать
вторично. - Доктору Слопу это совсем
не нравилось, - но так как дядя Тоби
выразил в эту минуту готовность
прекратить свист и прочитать документ
сам, - то доктор Слоп решил, что лучше
уж он будет читать под прикрытием
свиста дяди Тоби - чем предоставит это
дяде Тоби без такого сопровождения; -
- и вот, подняв бумагу повыше и держа
ее на уровне лица, чтобы скрыть свою
досаду, - он прочитал вслух следующее
- а дядя Тоби продолжал насвистывать
Лиллибуллиро, хотя и не так громко,
как раньше.

- - - Atque omnium coelestium "Властию всемогущего бога, отца, virtutum, angelorum, archangelorum, сына и духа святого, и непорочной thronorum, dominationum, богородицы девы Марии, и всех небесных potestatuum, cherubin ac seraphin, сил, ангелов, архангелов, престолов, et sanctorum patriarchum, господств, владычеств, херувимов и prophetarum, et omnium apostolorum серафимов, и всех святых патриархов, et evangelistarum, et sanctorum пророков, и всех святых апостолов и innocentum, qui in conspectu Agni евангелистов, и святых праведников, soli digni inventi sunt canticum кои одни только удостоены петь перед cantare novum, et sanctorum лицом Агнца новую песнь, и святых martyrum, et sanctorum confessorum, мучеников, и святых исповедников, и et sanctarum virginum, atque omnium святых дев, и всех святых и simul sanctorum et electorum Dei, - избранников божиих, - да будет он
vel (Обадия) проклят (за то, что завязал Excommunicamus, et anathematizamus эти узлы). - Отлучаем злодея и
os s os s грешника и предаем анафеме и изгоняем hunc furem, vel hunc malefactorem, за порог святой церкви всемогущего N. N. et a liminibus sanctae Dei бога, дабы он предан был на вечные ecclesiae sequestramus, et муки с Дафаном и Авироном и со всеми,
vel i кто говорит господу богу: отыди от aeternis suppliciis excruciandus, нас, ибо мы не хотим знать путей mancipetur, cum Dathan et Abiram, et твоих. И как огонь угашается водой, cum his qui dixerunt Domino Deo, так да угаснет свет его до скончания Recede a nobis, scientiam viarum веков, если он (Обадия) не покается (в tuarum nolumus: et sicut aqua ignis том, что завязал узлы) и не загладит
vel (вины своей). Аминь. extinguitur, sic extinguatur lucerna
eorum ejus in secula seculorum nisi
n resipuerit, et ad satisfactionem
n venerit. Amen.

os
Maledicat illum Deus Pater qui "Да проклянет его бог отец, hominem creavit. Maledicat illum Dei сотворивший человека! - Да проклянет Filius qui pro homme passus est. его сын божий, пострадавший за нас! - Maledicat illum Spiritus Sanctus qui Да проклянет его (Обадию) дух святой, in baptismo effusus est. Maledicat ниспосланный нам во святом крещении! -
so Да проклянет его святой крест, на illum sancta crux, quam Christus pro который взошел ради нашего спасения nostra salute hostem triumphans Христос, восторжествовав над врагом ascendit. своим!

so
Maledicat illum sancta Dei "Да проклянет его святая genetrix et perpetua Virgo Maria. богородица и приснодева Мария! - Да
so проклянет его святой Михаил, заступник Maledicat illum sanctus Michael святых душ! - Да проклянут его все animarum susceptor sacrarum. ангелы и архангелы, начала и власти и Maledicant illum omnes angeli et все воинства небесные". (Наши воинства archangeli, principatus et во Фландрии были куда как горазды на potestates, omnisque militia проклятия, - воскликнул дядя Тоби, - coelestis. но их проклятия ничто по сравнению с
этим. - У меня бы не хватило духу
проклясть таким образом даже собаку.)

so
Maledicat illum patriarcharum "Да проклянет его достославный et prophetarum laudabilis numerus. сонм патриархов и пророков! - Да
so проклянут его святой Иоанн Предтеча и Maledicat illum sanctus Johannes креститель господень, и святые Петр и Praecursor et Baptista Christi, et Павел, и святой Андрей, и все Христовы sanctus Petrus, et sanctus Paulus, апостолы, и прочие ученики его, а atque sanctus Andreas, omnesque также четыре евангелиста, проповедью Christi apostoli, simul et caeteri своею обратившие в истинную веру discipuli, quatuor quoque вселенную! - Да проклянет его (Обадию) evangelistae, qui sua praedicatione дивная рать мучеников и исповедников, mundum unios versum converterunt. угодивших богу добрыми своими делами!
so Maledicat illum cuneus martyrum et confessorum mirificus, qui Deo bonis operibus placitus inventus est.

so
Maledicant illum sacrarum "Да проклянет его хор священных virginum chori, quae mundi vana дев, ради славы Христовой презревших causa honoris Christi respuenda суету мирскую! - Да проклянут его все contempserunt. Maledicant illum святые, от начала мира и до окончания omnes sancti qui ab initio mundi века снискавшие благоволение божие! usque in finem seculi Deo dilecti inveniuntur.

so
Maledicant illum coeli et "Да проклянут его (Обадию) или ее terra, et omnia sancta in eis (или кого бы то ни было, кто приложил manentia. руку к завязыванию этих узлов) небеса
и земля и все, что на них есть
святого!

i n
Maledictus sit ubicunque "Да будет он (Обадия) проклят,
n где бы он ни находился - в доме или в fuerit, sive in domo, sive in agro, конюшне, в саду или в поле, на большой sive in via, sive in semita, sive in дороге или на глухой тропинке, в лесу silva, sive in aqua, sive in или в воде, или же в храме! - ecclesia.

i n
Maledictus sit vivendo, "Да будет он проклят при жизни и moriendo, - - - - - - - - - - - - - в минуту смерти!" (Здесь дядя Тоби, - - - - - - - - - - - - - - - - - - воспользовавшись половинной нотой во - - - - - - - - - - - - - - - - - - втором такте своей арии, держал ее - - - - - - - - - - - - - - - - - - непрерывно до самого конца фразы, - - - - - - - - - - - manducando, между тем как доктор Слоп все это bibendo, esuriendo, sitiendo, время выводил густым басом свою руладу jejunando, dormitando, dormiendo, проклятий.) "Да будет он проклят за vigilando, ambulando, stando, едой и за питьем, голодный, жаждущий, sedendo, jacendo, operande, постящийся, засыпающий, спящий, quiescendo, mingendo, cacando, бодрствующий, ходящий, стоящий, flebotamando. сидящий, лежащий, работающий,
отдыхающий, мочащийся, испражняющийся
и кровоточащий!

i n
Maledictus sit in totis viribus "Да будет он (Обадия) проклят во corporis. всех способностях своего тела!

i n
Maledictus sit intus et "Да будет он проклят снаружи и exterius. внутри!

i n
Maledictus sit in capillis; "Да будет он проклят в волосах maledictus sit in cerebro. главы своей! - Да будет он проклят в
i n мозгу своем и в темени" (- Это тяжелое Maledictus sit in vertice, in проклятие, - заметил мой отец), "в temporibus, in fronte, in auriculis, висках, во лбу, в ушах, в бровях, в in superciliis, in oculis, in genis, глазах, в щеках, в челюстях, в in maxillis, in naribus, in ноздрях, в зубах, как передних, так и dentibus, mordacibus, sive коренных, в губах, в гортани, в molaribus, in labiis, in guttere, in плечах, в запястьях, в руках и в humeris, in harnis, in brachiis, in кистях рук, в пальцах! manubus, in digitis, in pectore, in corde, et in omnibus interioribus "Да будет он проклят в устах stomacho tenus, in renibus, in своих, в груди, в сердце и во всех inguinibus, in femore, in внутренностях до самого желудка! genitalibus, in coxis, in genubus, in cruribus, in pedibus, et in unguibus.
"Да будет он проклят в чреслах
своих и в паху!" (- Боже избави! -
воскликнул дядя Тоби) "в лядвеях, в
половых органах" (отец покачал
головой), "в бедрах, в коленях, в
голенях, в ногах и в ногтях на пальцах
ног!

Maledictus sit in totis "Да будет он проклят во всех compagibus membroruna, a vertice суставах и соединениях членов своих от capitis, usque ad plantain pedis - верхушки головы до ступней ног! Да не non sit in eo sanitas. будет в нем ничего здорового!

"Да проклянет его Христос, сын
бога живого, во всей славе величия
своего" - - (Тут дядя Тоби, откинув
назад голову, пустил чудовищное,
оглушительное фьюю-ю - - нечто среднее
между свистом и восклицанием Тю-тю! -
-
- Клянусь золотой бородой Юпитера
- и Юноны (если только ее величество
носила бороду), а также бородами
остальных ваших языческих светлостей,
которых, к слову сказать, наберется не
мало, если счесть бороды ваших
небесных богов, богов воздуха и богов
водяных - не говоря уже о бородах
богов городских и богов сельских или о
бородах небесных богинь, ваших жен, и
богинь преисподней, ваших любовниц и
наложниц (опять-таки, если они носили
бороды) - - каковые все бороды, -
говорит мне Варрон, честью ручаясь за
свои слова, - собранные вместе,
составляли не менее тридцати тысяч
наличных бород в языческом хозяйстве,
- - причем каждая такая борода
требовала, как законного своего права,
чтобы ее гладили и ею клялись, - -
итак, всеми этими бородами, вместе
взятыми, - - клянусь и торжественно
обещаю, что из двух худых сутан,
составляющих все мое достояние на
свете, я бы отдал лучшую с такой же
готовностью, как Сид Ахмет предлагал
свою, - - только за то, чтобы
присутствовать при этой сцене и
слышать аккомпанемент дяди Тоби.)

- - "во всей славе величия
своего!" - продолжал доктор Слоп, - -
"и да восстанут против него небеса, со
всеми силами, на них движущимися, да
проклянут и осудят его (Обадию), если
он не покается и не загладит вины
своей! Аминь. Да будет так, - да будет
так. Аминь".

- Признаюсь, - сказал дядя Тоби,
- у меня не хватило бы духу проклясть
с такой злобой самого дьявола. - - Он
ведь отец проклятий, - возразил доктор
Слоп. - - А я нет, - возразил дядя. -
- Но он ведь уже проклят и осужден на
веки вечные, - возразил доктор Слоп.

- Жалею об этом, - сказал дядя
Тоби.

Доктор Слоп вытянул губы и
собрался было вернуть дяде Тоби
комплимент в виде его "фью-ю-ю" - -
или восклицательного свиста - - как
поспешно отворившаяся в следующей
главе дверь - положила конец этому
делу.


^TГЛАВА XII^U

Нечего нам напускать на себя важность и делать вид, будто ругательства, которые мы себе позволяем в нашей хваленой стране свободы, - наши собственные, - и на том основании, что у нас хватает духу произносить их вслух, - - воображать, будто у нас достало бы также ума их придумать.
Я берусь сию же минуту доказать это всем на свете, за исключением знатоков, - хотя я объявляю, что возражения мои против знатоков ругани только такие - какие я бы сделал против знатоков живописи и т. д. и т. д. - вся эта компания настолько обвешана кругом и офетишена побрякушками и безделушками критических замечаний, - - или же, оставляя эту метафору, которой, кстати сказать, мне жаль, - - ибо я ее раздобыл в таких далеких краях, как берега Гвинеи, - - головы их, сэр, настолько загружены линейками и циркулями и чувствуют такую непреодолимую наклонность прилагать их по всякому поводу, что для гениального произведения лучше сразу отправиться к черту, чем ждать, пока они его растерзают и замучат до смерти.
- - - А как вчера в театре Гаррик произнес свой монолог? - О, против всяких правил, милорд, - совсем не считаясь с грамматикой! Между существительным и прилагательным, которые должны согласоваться в числе, падеже и роде, он сделал разрыв вот так, - остановившись, как если бы это еще требовалось выяснить, - а между именительным падежом, который, как известно вашей светлости, должен управлять глаголом, он двенадцать раз делал в эпилоге паузу в три и три пятых секунды каждый раз, по секундомеру, милорд. - - Замечательная грамматика! - - Но, разрывая свою речь, - - разрывал ли он также и смысл? Разве жесты его и мимика не заполняли пустот? - - - Разве глаза его молчали? Вы смотрели внимательно? - - Я смотрел только на часы, милорд. - Замечательный наблюдатель!
- А что вы скажете об этой новой книге, которая производит столько шума везде? - Ах, милорд, она вся перекошена, - - вне всяких правил! - ни один из ее четырех углов нельзя назвать прямым. - - У меня были в кармане линейка, и циркуль, милорд. - - - Замечательный критик!
- А что касается эпической поэмы, которую ваша светлость велели мне рассмотреть, - то, смерив ее длину, ширину, высоту и глубину и сличив данные у себя дома с точной шкалой Боссю, - я нашел, милорд, что она во всех направлениях превышает норму. - - Удивительный знаток!
- А зашли вы посмотреть на большую картину, когда возвращались домой? - - Жалкая мазня, милорд! Ни одна группа не написана по принципу _пирамиды_! - - а какая цена! - - Ведь в ней нет и признаков колорита Тициана - - выразительности Рубенса - - грации Рафаэля - - чистоты Доменикино - _корреджистости_ Корреджо - познаний Пуссена - пластичности Гвидо - - вкуса Каррачи - - или смелого рисунка Анджело. - - Помилосердствуйте, бога ради! - Из всех жаргонов, на которых жаргонят в этом жаргонящем мире, - жаргон ханжей хоть и можно считать наихудшим - самым изводящим, однако, является жаргон критиков!
- Я готов пройти пятьдесят миль пешком (потому что не имею годной верховой лошади), чтобы поцеловать руку человека, благородное сердце которого охотно передает вожжи своего воображения в руки любимого писателя - - и который наслаждается чтением, не зная отчего и не спрашивая почему.
Великий Аполлон! если ты расположен дарить - - даруй мне - большего я не прошу - лишь чуточку природного юмора с искоркой собственного твоего огня в нем - - и пошли Меркурия с его _линейками_ и _циркулями_, если у него найдется время, передать мои поздравления - - не важно кому.
Так вот, я берусь доказать каждому, кроме знатоков, что все ругательства и проклятия, которыми мы оглашали воздух в течение последних двухсот пятидесяти лет в качестве самобытных, - - за исключением _большого пальца апостола Павла - - - - божьего мяса и божьей рыбы_ - ругательств монархических и притом, принимая во внимание тех, кто к ним прибегал, совсем неплохих: ведь при королевских ругательствах не важно, рыба они пли мясо; - - за этим исключением, я утверждаю, между ними нет ни одного ругательства или, по крайней мере, проклятия, которое не было бы тысячу раз скопировано н перекопировано с Эрнульфа; однако, подобно прочим копиям, как все они по силе и выразительности бесконечно далеки от оригинала! - _"Прокляни тебя боже"_ - считается неплохим проклятием - - и само по себе вполне приемлемо. - - Но сопоставьте его с Эрнульфовым - - "Да проклянет тебя всемогущий бог отец - да проклянет тебя бог сын - да проклянет тебя бог дух святой", - - и вы увидите все его ничтожество. - В Эрнульфовых проклятиях есть нечто восточное, до чего нам ни за что не дотянуться; кроме того, Эрнульф куда изобретательнее - - он был богаче одарен качествами богохульника - и обладал таким основательным знанием человеческого тела с его перепонками, нервами, связками, суставами и сочленениями - что, когда он проклинал, - от него не ускользал ни один орган. - Правда, в манере его есть некоторая жесткость - у него, как у Микеланджело, недостает изящества - - но зато сколько gusto! {Сочности (итал.).}
Отец мой, который, вообще говоря, на все смотрел совсем иначе, нежели другие люди, ни за что не хотел "допустить, чтобы документ этот был оригиналом. - - Он рассматривал скорее Эрнульфову анафему как некий кодекс проклятий, в котором, по его предположению, после упадка _проклинательного искусства_ под более мягким управлением одного из пап, Эрнульф, по приказанию его преемника, с великой ученостию и прилежанием собрал вместе все законы проклятия: - - по этим самым соображениям Юстиниан, в эпоху упадка империи, приказал своему канцлеру Трибониану собрать все римские или гражданские законы в один кодекс, или дигесты, - - дабы, подвергнувшись ржавчине времени - и роковой участи всего, что предоставлено устной традиции, - они не погибли навсегда для мира.
По этой причине отец часто утверждал, что нет такого ругательства, от величественной и потрясающей божбы Вильгельма Завоевателя (_блеском божиим_) до самой низкой ругани мусорщика (_лопни твои глаза_), которого нельзя было бы найти у Эрнульфа. - - - Словом, - прибавлял он, - желал бы я видеть человека, который переругал бы его.
Гипотеза эта, подобно большинству гипотез моего отца, своеобразна, а также остроумна; - - единственное мое возражение против нее то, что она опрокидывает мою собственную гипотезу,


^TГЛАВА XIII^U

- - Боже милостивый! - - бедная госпожа моя вот-вот лишится чувств - - и боли ее утихли - и капли кончились - - и склянка с лекарством разбилась - и сиделка порезала себе руку - - (- А я - большой палец! - вскричал доктор Слоп) - и ребенок там, где он был, - продолжала Сузанна, - -и повитуха упала навзничь на ребро подставки у камина и так зашибла себе ляжку, что она у нее черная, как ваша шляпа. - Пойду погляжу, - сказал доктор Слоп. - - Она этого не стоит, - возразила Сузанна, - - вы бы лучше поглядели на мою госпожу; - - но повитухе очень бы хотелось сперва вам рассказать, как обстоит дело, почему она и просит вас пожаловать сию минуту наверх и поговорить с ней.
Природа человеческая во всех профессиях одинакова.
Повивальная бабка только что была превознесена над доктором Слопом. - - Он этого не вынес. - Нет, - возразил доктор Слоп, - приличнее было бы, если бы эта повитуха спустилась ко мне. - - Люблю субординацию, - сказал дядя Тоби, - - не будь ее, не знаю, что сталось бы после взятия Лилля с гарнизоном Гента во время голодного мятежа в десятом году. - - Я тоже, - подхватил доктор Слоп (пародируя замечание дяди Тоби, вскочившего на своего конька, хотя и его конек, не хуже дядиного, закусил удила), - не знаю, капитан Шенди, что сталось бы с нашим гарнизоном наверху посреди мятежа и кутерьмы, поднявшихся, кажется, там сейчас, если б не субординация моих пальцев по отношению к ****** - применение которых, сэр, при постигшем меня несчастье, приходится так a propos {Кстати (франц.).}, что, не будь их, порез моего большого пальца, пожалуй, ощущался бы семейством Шенди до тех пор, пока семейство Шенди существует на свете.


^TГЛАВА XIV^U

Вернемся теперь к ****** - - в предыдущей главе. Замечательная уловка красноречия состоит (по крайней мере, состояла в то время, когда красноречие процветало в Афинах и в Риме, и состояла бы доныне, если бы ораторы носили мантии) в том, чтобы не называть вещь, если вещь эту вы держите при себе in petto {В уме (итал.).} и готовы вдруг предъявить ее, когда понадобится. Шрам, топор, меч, продырявленную нижнюю одежду, заржавленный шлем, полтора фунта золы в урне или трехкопеечный горшочек рассола - но превыше всего по-царски разодетого грудного ребенка. - Впрочем, если ребенок бывал слишком юн, а речь такой длины, как вторая филиппика Туллия, - он, разумеется, пачкал мантию оратора. - - А с другой стороны, будучи переростком, - - оказывался слишком громоздким и стеснял движения оратора - - так что последний почти столько же терял от него, сколько выигрывал. - - Когда же государственный муж нападал на нужный возраст точка в точку - - когда он так ловко запрятывал своего Bambino в складках мантии, что ни один смертный не мог его учуять, - предъявлял его так своевременно, что ни одна душа не могла сказать, появился ли он головой и плечами... - - О государи мои, это делало чудеса! - - - Это открывало шлюзы, кружило головы, потрясало основы и сворачивало с налаженных путей политику половины нации.
Такие штуки можно, однако, проделывать только в тех государствах, повторяю, и в те эпохи, когда ораторы носят мантии - и притом довольно просторные, братья мои, требующие ярдов двадцать или двадцать пять хорошего пурпура, отменно тонкого и вполне доброкачественного - - с широкими развевающимися складками, образующими рисунок благородного стиля. - - - Все это ясно показывает, с позволения ваших милостей, что нынешний упадок красноречия и малая от него польза как в частной, так и в общественной жизни проистекают не от чего иного, как от короткого платья и выхода из употребления просторных штанов. - - Ведь под нашими нельзя спрятать, мадам, ничего, что стоило бы показать.


^TГЛАВА XV^U

Доктор Слоп едва не оказался исключением во всей этой цепи доказательств: зеленый байковый мешок, лежавший у него на коленях, когда он начал пародировать дядю Тоби, - - был для него все равно что лучшая мантия на свете. Вот почему, предвидя, что фраза его кончится недавно им изобретенными _щипцами_, он запустил в мешок руку, чтобы иметь их наготове и выложить, когда ваши преподобия сосредоточили столько внимания на ******. Если бы ему это удалось - дядя Тоби был бы, конечно, посрамлен: фраза его и вещественный довод сходились в данном случае точка в точку, как две линии, образующие исходящий угол равелина, - доктор Слоп ни за что бы не поступился своим инструментом - - - и дяде Тоби пришлось бы или обратиться в бегство, или брать щипцы приступом. Но доктор Слоп действовал так неуклюже, вытаскивая их из мешка, что погубил весь эффект, и, что было еще в десять раз хуже (ведь в жизни беда редко приходит одна), извлекая _щипцы_, он, к несчастью, вытащил вместе с ними также и _шприц_.
Когда предположение можно понять в двух смыслах - - - то так уж водится в спорах, что противник может возражать, взяв его в том смысле, какой ему нравится или какой он находит для себя более удобным. - - Это обстоятельство отдало все преимущества в споре дяде Тоби. - - - Господи боже! - воскликнул дядя Тоби, - _неужели детей выводят на свет с помощью шприца_?


^TГЛАВА XVI^U

- Честное слово, сэр, вы содрали мне вашими щипцами всю кожу с обеих рук, - вскричал дядя Тоби, - да еще в придачу расплющили в студень суставы всех моих пальцев. - Вы сами виноваты, - сказал доктор Слоп, - - вам надо было плотно сжать вместе ваши кулаки в форме головы ребенка, как я вам сказал, и сидеть неподвижно. - - Я так и сделал, - отвечал дядя Тоби. - - - Стало быть, концы моих щипцов недостаточно оснащены, или заклепка ослабла, - или же от пореза большого пальца я действовал немного неловко - или, может быть - - Как хорошо, однако, - проговорил мой отец, прерывая это перечисление возможностей, - что ваш опыт сперва проделан был не над головой моего ребенка. - - - Она бы не пострадала ни на вишневую косточку, - отвечал Доктор Слоп. - А я утверждаю, - сказал дядя Тоби, - что вы бы ему расплющили мозжечок (разве только череп у него крепок, как граната) и обратили все его содержимое в жижицу. - Чушь! - возразил доктор Слоп, - голова у новорожденного от природы нежная, как мякоть яблока, - - швы легко расходятся - - и, кроме того, я мог бы его вытащить и за ноги. - - Неправда, - сказала она. - Я бы предпочел, чтобы вы с этого начали, - проговорил мой отец.
- Да, пожалуйста, - прибавил дядя Тоби.


^TГЛАВА XVII^U

- - Да на каком же, в конце концов, основании, бабушка, возьметесь вы утверждать, что это не бедро, а голова ребенка? - - Ну, разумеется, голова, - возразила повивальная бабка. - Ведь, как ни решительны утверждения этих старых дам, - продолжал доктор Слоп (обращаясь к моему отцу), - - определить это очень трудно - - хотя и чрезвычайно важно, - - потому, сэр, что если по ошибке примешь бедро за голову - то легко может случиться (если ребенок - мальчик), что щипцы *********************.
- - - Что именно может случиться, - доктор Слоп тихонько прошептал на ухо сначала моему отцу, а потом дяде Тоби. - - Голове же, - продолжал он, - такая опасность не угрожает. - Разумеется, не угрожает, - проговорил отец, - а только если это может случиться с бедром - - вы свободно можете снести также и голову.
- Читателю решительно невозможно тут что-нибудь понять - - довольно того, что понял доктор Слоп. - - Взяв в руку свой зеленый байковый мешок, он с помощью туфель Обадии, весьма проворно для человека его сложения, зашагал через комнату к дверям - - а от дверей добрая повитуха проводила его в комнаты моей матери.


^TГЛАВА XVIII^U

- Всего два часа и десять минут - не больше, - - воскликнул мой отец, взглянув на свои часы, - как прибыли сюда доктор Слоп и Обадия. - - - Не знаю, как это случается, брат Тоби, - - - а только моему воображению кажется, что прошел почти целый век.
- - Тут - - сэр, возьмите, пожалуйста, мой колпак - - да прихватите заодно колокольчик, а также мои ночные туфли.
Так вот, сэр, все это к вашим услугам, и я от всего сердца дарю это вам при условии, если вы уделите настоящей главе все ваше внимание.
Хотя отец мой сказал: _"не знаю, как это случается"_, - однако он отлично это знал, - - и в ту самую минуту, когда он говорил это, уже принял про себя решение подробно объяснить дяде Тоби, в чем тут дело, при помощи метафизического рассуждения на тему о _длительности и ее простых модусах_, чтобы показать дяде Тоби, в силу какого механизма и каких выкладок в мозгу вышло так, что быстрая смена их мыслей после появления в комнате доктора Слопа и постоянные переходы разговора с одного предмета на другой растянули такой короткий промежуток времени до таких непостижимых размеров. - - "Не знаю, как это случается, - - воскликнул мой отец, - - а только мне кажется, что прошел целый век".
- Все это объясняется, - проговорил дядя Тоби, - сменой наших идей.
Отец, который, подобно всякому философу, испытывал зуд рассуждать обо всем, что ни случается, а также давать всему объяснение, - ожидал для себя величайшего удовольствия от беседы на тему о смене идей, нисколько не опасаясь, что она будет выхвачена у него из рук дядей Тоби, который (честнейшая душа!) обыкновенно все принимал так, как оно происходило, - - и меньше всего на свете утруждал свои мозги путаными мыслями. - - Идеи времени и пространства - - или как мы доходим до этих идей - или из какого материала они образованы - родятся ли они с нами - - или мы их потом уже подбираем по дороге - еще в юбочке - - или когда уже надели штаны - вместе с тысячей других изысканий и пререканий о _бесконечности, предвидении, свободе и необходимости_ и так далее, на безнадежных и недоступных теориях которых свихнулось и погибло уже столько умных голов, - никогда не причиняли ни малейшего вреда голове дяди Тоби; отец мой это знал - - и был крайне поражен и раздосадован нечаянным решением вопроса моим дядей.
- А понимаете ли вы теорию этого дела? - спросил отец.
- Ни капельки, - отвечал дядя.
- - Но есть же у вас какие-то идеи относительно того, что вы говорите? - сказал отец.
- Не больше, чем у моей лошади, - отвечал дядя Тоби.
- Боже милостивый! - воскликнул отец, возведя глаза к небу и всплеснув руками, - в твоем простодушном невежестве столько достоинства, брат Тоби, - что прямо жаль заменять его знанием. - - - Но я тебе расскажу. - -
- Чтобы правильно понять, что такое _время_, без чего для нас навсегда останется непостижимой _бесконечность_, поскольку одно составляет часть другой, - - мы должны сесть и внимательно рассмотреть, какова наша идея _длительности_, чтобы толком уяснить себе, как мы до нее дошли. - Кому и зачем это нужно? - спросил дядя Тоби. - _Ведь если вы устремите взор внутрь, на вашу душу_, - продолжал отец, - _и будете наблюдать внимательно, то вы заметите, братец, что когда мы с вами разговариваем, размышляем и курим трубки или когда мы последовательно воспринимаем идеи в нашей душе, мы знаем, что мы существуем, и таким образом существование или непрерывность существования нас самих или чего-нибудь другого, соразмерные с последовательностью каких-либо идей в нашей душе, мы считаем нашей собственной длительностью или длительностью чего-нибудь другого, сосуществующего с нашим мышлением, - - и таким образом, соответственно этой предпосылке_ {Vide Locke. - См. Локк. - Л. Стерн.} - - Вы меня совсем сбили с толку, - воскликнул дядя Тоби.
- - Это объясняется _тем_, - возразил мой отец, - что при наших вычислениях _времени_ мы так привыкли к минутам, часам, неделям и месяцам - - - а при счете часов (провалиться бы всем часам в нашем королевстве) так привыкли вымерять для себя и для наших домашних различные их части - - - что впредь _смена наших идей_ вряд ли будет иметь для нас какое-нибудь значение или приносить нам какую-нибудь пользу.
- Однако, наблюдаем мы это или нет, - продолжал отец, - в голове каждого здорового человека происходит регулярная смена тех или иных идей, которые следуют вереницей одна за другой, точь-в-точь как... - Артиллерийский обоз? - сказал дядя Тоби. - Как вереница бредней! - продолжал отец, - которые сменяют одна другую в наших умах и следуют одна за другой на определенных расстояниях, совсем как изображения на внутренней стороне фонаря, вращающегося от тепла свечи. - А у меня, - проговорил дядя Тоби, - они, право, больше похожи на вертушку, приводимую в движение дымом из очага. - - В таком случае, братец Тоби, - отвечал отец, - мне нечего больше сказать вам по этому предмету.


^TГЛАВА XIX^U

- - Какое удачное стечение обстоятельств пропало даром! - - Отец мой на редкость в ударе давать философские объяснения - готовый энергично преследовать любое метафизическое положение до самых областей, где его вмиг окутывают тучи и густой мрак; - - - Дядя Тоби в отличнейшем расположении его слушать; - голова у него как дымовая вертушка: - - дымоход не прочищен, и мысли в нем кружатся да кружатся, сплошь закоптелые и зачерненные сажей! - - Клянусь надгробным камнем Лукиана - если он существует - - а если нет, так его прахом! Клянусь прахом моего дорогого Рабле и еще более дорогого Сервантеса! - - разговор моего отца и дяди Тоби о _времени_ и _вечности_ - был такой, что только пальчики облизать! и отец мой, сгоряча его оборвавший, похитил из _онтологической сокровищницы_ такую драгоценность, которую, вероятно, не способны туда вернуть никакое стечение благоприятных случайностей и никакое собрание великих людей.


^TГЛАВА XX^U

Хотя отец мой упорно не желал продолжать начатый разговор - а все не мог выкинуть из головы дымовую вертушку дяди Тоби; - сперва он, правда, почувствовал себя задетым, - однако сравнение это заключало в себе нечто, подстрекавшее его фантазию; вот почему, облокотясь на стол и склонив на ладонь правую сторону головы, - он пристально посмотрел на огонь - - и начал мысленно беседовать и философствовать по поводу этой вертушки. Но жизненные его духи настолько утомлены были трудной работой исследования новых областей и беспрерывными усилиями осмыслить разнообразные темы, следовавшие одна за другой в их разговоре, - - что образ дымовой вертушки вскоре завертел все его мысли, опрокинув их вверх тормашками, - и он уснул прежде, чем осознал, что с ним делается.
Что же касается дяди Тоби, то не успела его дымовая вертушка сделать десяток оборотов, как он тоже уснул. - Оставим же их в покое! - - Доктор Слоп сражается наверху с повивальной бабкой и моей матерью. - Трим занят превращением пары старых ботфортов в две мортиры, которые будущим летом должны быть употреблены в дело при осаде Мессины, - - и в настоящую минуту протыкает в них запалы концом раскаленной кочерги. - Всех моих героев сбыл я с рук: - - в первый раз выпала мне свободная минута, - так воспользуюсь ею и напишу предисловие.

Предисловие автора

Нет, я ни слова не скажу о ней - вот вам она! - - Издавая ее - я обращаюсь к свету - и свету ее завещаю: - пусть она сама говорит за себя.
Я знаю только то - что когда я сел за стол, намерением моим было написать хорошую книгу и, поскольку это по силам слабого моего разумения, - книгу мудрую и скромную - я только всячески старался, когда писал, вложить в нее все остроумие и всю рассудительность (сколько бы их ни было), которые почел нужным отпустить мне великий их творец и податель, - - так что, как видите, милостивые государи, - тут все обстоит так, как угодно господу богу.
И вот Агеласт (раскритиковав меня) говорит, что если в ней есть, пожалуй, несколько остроумия - - то рассудительности пет никакой. А Триптолем и Футаторий, соглашаясь с ним, спрашивают: да и может ли она там быть? Ведь остроумие и рассудительность никогда не идут рука об руку на этом свете, поскольку две эти умственные операции так же далеко отстоят одна от другой, как восток от запада. - Да, - говорит Локк, - как выпускание газов от икания, - говорю я. Но в ответ на это Дидий, великий знаток церковного права, в своем кодексе de fartendi et illustrandi fallaciis {Об восполнении и изъяснении ошибок (лат.).} утверждает и ясно показывает, что пояснение примером не есть доказательство, - и я, в свою очередь, не утверждаю, что протирание зеркала дочиста есть силлогизм, - но от этого все вы, позвольте доложить вашим милостям, видите лучше - так что главнейшая польза от вещей подобного рода заключается только в прочистке ума перед применением доказательства в подлинном смысле, дабы освободить его от малейших пылинок и пятнышек мутной материи, которые, оставь мы их там плавать, могли бы затруднить понимание и все испортить.
Так вот, дорогие мои антишендианцы и трижды искушенные критики и соратники {ведь для вас пишу я это предисловие) - - и для вас, хитроумнейшие государственные мужи и благоразумнейшие доктора (ну-ка - прочь ваши бороды), прославленные своей важностью и мудростью: - Монопол, мой политик, - Дидий, мой адвокат, - Кисарций, мой друг, - Футаторий, мой руководитель, - Гастрифер, хранитель моей жизни, - Сомноленций, бальзам и покой ее, - - и все прочие, как мирно спящие, так и бодрствующие, как церковники, так и миряне, которых я для краткости, а совсем не по злобе, валю в одну кучу. - Верьте мне, достопочтенные.
Самое горячее мое желание и пламеннейшая за вас и за себя молитва, если это еще для нас не сделано, - - состоят в том, чтобы великие дары 'и сокровища как остроумия, так и рассудительности, со всем, что им обыкновенно сопутствует, - вроде памяти, фантазии, гения, красноречия, сообразительности и так далее - пролились на нас в эту драгоценную минуту без ограничения и меры, без помех и препятствий, полные огня, насколько каждый из нас в силах вынести, - с пеной, осадком и всем прочим (ибо я не хочу, чтобы даже капля пропала): - в различные вместилища, клетки, клеточки, жилые помещения, спальни, столовые и все свободные места нашего мозга - да так, чтобы их можно было еще туда впрыскивать и вливать, согласно истинному смыслу и значению моего желания, пока каждый такой сосуд, как большой, так и маленький, не наполнится, не напитается и не насытится ими в такой степени, что больше уже нельзя будет ни прибавить, ни убавить, хотя бы речь шла о спасении жизни человеческой.
Боже ты мой! - как бы мы прекрасно тогда поработали! - - какие чудеса я бы совершил! - - и сколько воодушевления нашел бы я в себе, принявшись писать для таких читателей! - А вы - праведное небо! - с каким восторгом за- сели бы вы за чтение. - - Но увы! - это чересчур - - мне худо - - при этой мысли я от упоения лишаюсь чувств! - - это больше, чем силы человеческие могут снести! - - поддержите меня - у меня голова закружилась - в глазах потемнело - - я умираю - - меня уж нет. - - На помощь! На помощь! На помощь! - Но постойте - мне опять стало лучше: я начинаю предвидеть, что когда это пройдет, все мы останемся по-прежнему великими остроумцами - и, стало быть, дня не проведем в согласии друг с другом: - - будет столько сатир и сарказмов - - издевательства и Злых шуток, насмешек и колкостей - - столько выпадов из-за угла и ответных ударов, - - что ничего, кроме раздоров, у нас не выйдет. - Непорочные светила! как мы перегрыземся и перецарапаемся, какой поднимем шум и крик, сколько переломаем голов, как усердно будем бить друг друга по рукам и попадать в самые больные места - - где нам ужиться между собой!
Но ведь, с другой стороны, все мы будем также людьми чрезвычайно рассудительными и без труда будем улаживать Дела, как только они начнут расстраиваться; хотя бы мы опротивели друг другу в десять раз больше, чем столько же чертей и чертовок, все-таки мы будем, дорогие мои ближние, олицетворением учтивости и доброжелательства - молока и меда - - у нас будет вторая обетованная земля - - рай на земле, если только подобная вещь возможна, - так что, в общем, мы выпутаемся довольно сносно.
Все, из-за чего я волнуюсь и о чем беспокоюсь и что особенно мучит мое воображение в настоящее время, это - как мне приняться за свое дело; ведь вашим милостям хорошо известно, что упомянутых небесных даров - _остроумия_ и _рассудительности_, которые я бы желал видеть щедро отпущенными вашим милостям и мне самому, - припасено на нас всех лишь определенное количество на потребу и на пользу всего человеческого рода; они ниспосылаются нашей обширной вселенной такими крохотными _дозами_, раскиданными там и здесь по разным укромным уголкам, - изливаются такими жиденькими струйками и на таких огромных расстояниях друг от друга, что диву даешься, как они еще не выдохлись или как их хватает для нужд и экстренных потребностей всех больших государств и густо населенных империй.
Правда, тут надо принимать в расчет то обстоятельство, что на Новой Земле, в северной Лапландии и во всех холодных и мрачных областях земного шара, расположенных в непосредственной близости от Арктики и Антарктики, - где все заботы человека в течение почти девяти месяцев кряду ограничены узкими пределами его берлоги - где духовная жизнь придавлена и низведена почти к нулю - и где человеческие страсти и все, что с ними связано, заморожены, как и сами те края, - там, в тех краях, вполне достаточно ничтожнейших зачатков рассудительности - а что касается остроумия - то без него обходятся совсем и совершенно - ибо поскольку ни искры его там не требуется - - то ни искры его и не отпущено. Да охранят нас ангелы господни! Какое там, должно быть, унылое занятие управлять королевством, вести сражение, или заключать договор, или состязаться в ристании, или писать книгу, или зачинать ребенка, или руководить заседанием провинциального капитула, при таком _изобильном недостатке_ остроумия и рассудительности! Помилосердствуйте, не будем больше думать об этом, а отправимся как можно скорее на юг, в Норвегию - - пересечем, если вам угодно, Швецию через маленькую треугольную провинцию Ангерманию до Ботнического озера; поедем вдоль его берегов по западной и восточной Ботнии в Карелию и дальше, по государствам и провинциям, прилегающим к северной стороне Финского залива и северо-восточной части Балтики, до Петербурга и вступим в Ингрию; - - а оттуда отправимся напрямик через северные части Российской империи - оставляя Сибирь немного влево - пока не попадем в самое сердце русской и азиатской Татарии.
И вот, во время этого долгого путешествия, в которое я вас отправил, вы наблюдаете, что у местных жителей дела обстоят куда лучше, чем в только что покинутых нами полярных странах; - в самом деле, если вы приставите щитком руку к глазам и вглядитесь повнимательнее, то можете приметить кое-какие слабые искорки (так сказать) остроумия наряду с солидным запасом доброго простого _домашнего_ разума, с помощью которого, учитывая его количество и качество, они отлично управляются, - будь у них того и другого побольше, нарушилось бы должное равновесие, и я убежден вдобавок, что им не представилось бы случая пускать эти излишки в ход.
А теперь, сэр, если я отведу вас снова домой, на наш более благодатный и более изобильный остров, вы сразу приметите, как высоко взметает прилив нашей крови и наших чудачеств - и насколько у нас больше честолюбия, гордости, зависти, сластолюбия и других постыдных страстей, с которыми мы должны справляться, подчиняя их нашему разуму. - Высота нашего остроумия и глубина нашего суждения, как вы можете видеть, в точности соответствуют _длине_ и _ширине_ наших потребностей - и, таким образом, они нам источаются в столь пристойном и похвальном изобилии, что никто не почитает себя вправе жаловаться.
Надо, однако, заметить по этому поводу, что так как погода наша по десяти раз на день меняется: то жарко, то холодно - - то мокро, то сухо, - никаких правил и порядка в распределении названных способностей у нас нет; - - таким образом, у нас иногда по пятидесяти лет сряду почти вовсе не видно и не слышно ни остроумия, ни здравомыслия: - - их тощие ручейки кажутся совсем пересохшими -потом вдруг шлюзы открываются, и они вновь бегут бурными потоками - вы готовы думать, что они никогда больше не остановятся: - - вот тогда-то ни один народ за нами не угонится в писании книг, в драчливости и в двадцати других похвальных вещах.
Пользуясь этими наблюдениями и осторожными умозаключениями по аналогии, образующими процесс доказательства, который назван был Свидой _диалектической индукцией_, - я набрасываю и выставляю, как наиболее верное и истинное положение,

- что от названных двух светильников на нас падает время от времени столько лучей, сколько полагает необходимым отпустить их для освещения пути нашего во мраке неведения тот, чья бесконечная мудрость точно отвешивает и отмеривает всякую вещь; таким образом, вашим преподобиям и вашим милостям ясно теперь и я больше ни минуты не в силах скрывать от вас, что горячее мое пожелание относительно вас, с которого я начал, было не более чем первая _вкрадчивая фраза_ льстивого сочинителя предисловия, принуждающего своего читателя к молчанию, как любовник иногда принуждает к нему застенчивую возлюбленную. О, если бы светлый этот дар так легко доставался, как я выражал желание во вступлении! - Я трепещу при мысли о тысячах застигнутых тьмою путешественников (по просторам научного знания по крайней мере), которым, за отсутствием этого дара, приходится брести ощупью и сбиваться с пути в потемках каждую ночь своей жизни - стукаться головой о столбы и вышибать себе мозги, так и не достигнув никогда цели своего путешествия; - иные вертикально падают носами в клоаку - а другие горизонтально опрокидываются задами в сточные канавы. Тут одна половина ученого сословия с оружием наперевес бросается на другую его половину, после чего все смешиваются в кучу и валяются в грязи, как свиньи. - - Там, напротив, собратья по другому ремеслу, которым следовало бы выступать розно друг против друга, несутся вереницей в одну сторону, подобно стае диких гусей. - Какая бестолковщина! - какие промахи! - Скрипачи в своих суждениях обращаются к зрению, а живописцы к слуху - чудесно! - доверяясь пробужденным чувствам - внимая в исполняемых ариях и изображаемых на полотне сценах голосу сердца - - вместо того чтобы вымерять их квадрантом.
На переднем плане этой картины _государственный муж_ вертит, как идиот, колесо политики в обратную сторону - _против_ потока развращенности - о боже! - вместо того чтобы следовать _за ним_.
В правом углу сын божественного Эскулапа пишет книгу против предопределения или, еще хуже, - щупает пульс у своего пациента, вместо того чтобы щупать его у своего аптекаря, - а на заднем плане его собрат по профессии на коленях, в слезах, - раздвинув полог кровати своей искалеченной жертвы, просит у нее прощения, - предлагает ей деньги - вместо того чтобы их брать.
А в том просторном _зале_ собрание судейских разных корпораций изо всей силы и против всяких правил отталкивает от себя гнусное, грязное, кляузное дело - - и _вышвыривает_ его за двери, вместо того чтобы _загнать_ к себе, - - пиная его с такой бешеной ненавистью во взорах и с таким ожесточением, как если бы законы первоначально установлены были для мира и охраны человечества; - или совершен, пожалуй, еще более крупный промах: - какой-нибудь честно отложенный спорный вопрос - - например, мог ли бы нос Джона о'Нокса поместиться на лице Тома о'Снайлса без нарушения прав чужой собственности или не мог бы - поспешно решен в двадцать пять минут, между тем как при тщательном учете всех pro и contra {"За" и "против" (лат.).}, требующемся в таком запутанном деле, он мог бы занять столько же месяцев, - а если вести процесс по-военному, как и подобает вести _процессы_, вашим милостям это известно, со всеми применяемыми на войне хитростями, - как-то: ложными атаками, - форсированными маршами, - внезапными нападениями, - засадами, - прикрытыми батареями и с тысячами других стратегических уловок, при помощи которых обе стороны стремятся захватить преимущество, - - то оно по всем расчетам длилось бы столько же лет, кормя собой и одевая весь этот срок целую коллегию мастеров судебного дела.
Что же касается духовенства... - - Нет - - Пусть меня расстреляют, а я не скажу ни слова против него. - У меня нет никакого желания - да если бы оно и было - - я ни за что на свете не посмел бы затронуть этот предмет - - при слабости моих нервов и подавленном состоянии, в котором я сейчас нахожусь, я рисковал бы жизнью, расстраивая себя и огорчая докладом о таких неприятных и грустных вещах - - так, стало быть, безопаснее будет задернуть поскорее занавес и поспешить к основному и главному вопросу, который я взялся осветить, - - а именно: каким образом выходит, что люди, вовсе лишенные _остроумия, слывут_ у нас людьми наиболее рассудительными? - - Но заметьте - я говорю: _слывут_ - ибо это, милостивые государи, всего только слух, который, подобно двадцати другим слухам, ежедневно принимаемым на веру, вдобавок является, могу вас уверить, дурным и злонамеренным слухом.
С помощью вышеприведенных замечаний, уже, надеюсь, взвешенных и обсужденных вашими преподобиями и вашими милостями, я это сейчас покажу.
Терпеть не могу ученых диссертаций - и верхом нелепости считаю, когда автор затемняет в них свой тезис, помещая между собственной мыслью и мыслью своих читателей одно за другим, прямыми рядами, множество высокопарных, трудно понятных слов, - - тогда как, осмотревшись кругом, он почти наверно мог бы увидеть поблизости какой-нибудь стоящий или висящий предмет, который сразу пролил бы свет на занимающий его вопрос - "в самом деле, какие затруднения, вред или зло причиняет кому-либо похвальная жажда знания, если ее возбуждают мешок, горшок, дурак, колпак, рукавица, колесико блока, покрышка плавильного тигля, бутылка масла, старая туфля или плетеный стул?" - - Как раз на таком стуле я сейчас сижу. Вы мне позволите пояснить вопрос об остроумии и рассудительности посредством двух шишек на верхушке его спинки? - - Они прикреплены, извольте видеть, двумя шпеньками, неплотно всаженными в просверленные для них дырочки, и прольют на то, что я собираюсь сказать, достаточно света, чтобы смысл и намерение всего моего предисловия стали для вас настолько прозрачными, как если бы каждая его точка и каждая частица состояли из солнечных лучей. Теперь я приступаю прямо к сути.
- - Вот тут помещается _остроумие_ - - а вот тут, рядышком с ним, _рассудительность_, совсем как две шишки, о которых я веду речь, на спинке того самого стула, на котором я сижу.
- - Вы видите, они являются самыми высокими частями и служат наилучшим украшением его остова - - как остроумие и рассудительность нашего - - и, подобно последним, также, несомненно, сделаны и прилажены с таким расчетом, чтобы, как говорится во всех таких случаях двойных украшений, - - _быть под пару друг другу_.
Теперь, в виде опыта и для более наглядного уяснения дела, - давайте снимем на минуту одно из этих курьезных украшений (безразлично какое) с того места, то есть с верхушки стула, где оно сейчас находится, - - нет, не смейтесь - - но видели ли вы когда-нибудь в своей жизни такую забавную штуку, как та, что у нас получилась? - - Ох, какой жалкий вид, совсем как одноухая свинья - в обоих случаях столько же смысла и симметрии. - Пожалуйста - - прошу вас, встаньте и поглядите. - - Ну разве какой-нибудь столяр, мало-мальски дорожащий своей репутацией, выпустил бы из рук свое изделие в подобном состоянии? - - Нет, вы ответьте мне, положа руку на сердце, на следующий простой вопрос: разве вот эта одинокая шишка, которая так глупо торчит здесь, годится на что-нибудь, кроме того, чтобы напоминать вам об отсутствии другой шишки? - - Позвольте мне также спросить вас: принадлежи этот стул вам, разве вы про себя не подумали бы, что, чем оставаться таким, ему в десять раз лучше быть вовсе без шишек?
А так как две эти шишки - - или верхушечные украшения человеческого ума, увенчивающие все здание, - иными словами, остроумие и рассудительность, - являются, как было мной доказано, вещами самонужнейшими - выше всего ценимыми - - - лишение которых в высшей степени бедственно, а приобретение, стало быть, чрезвычайно трудно, - - - по всем этим причинам, вместе взятым, нет среди нас ни одного смертного, настолько равнодушного к доброй славе и преуспеянию в жизни - или настолько не понимающего, какие в них заключены для него блага, - чтобы не желать и не принять мысленно твердого решения быть, или по крайней мере слыть, обладателем того или другого украшения, а лучше всего обоих разом, если это представляется тем или иным способом достижимым или с каким-либо вероятием осуществимым.
Поскольку, однако, у важных наших господ мало или вовсе нет надежды на приобретение одного из них - если они не являются обладателями другого, - -скажите на милость, что, по-вашему, должно с ними статься? - Увы, милостивые государи, несмотря на всю их важность, им надо примириться с положением людей внутренне голых, - а это выносимо лишь при некотором философском усилии, коего нельзя предполагать в данном случае, - - таким образом, никто бы не вправе был на них сердиться, если бы они удовлетворялись тем немногим, что они могли бы подцепить и спрятать себе под плащи, не поднимая крика _держи! караул!_ против законных собственников.
Мне нет надобности говорить вашим милостям, что это проделывалось с такой хитростью и ловкостью - что даже великий Локк, которого редко удавалось провести фальшивыми звуками, - - был тут одурачен. Травля _бедных остроумцев_ велась, очевидно, такими густыми и торжественными голосами и при содействии больших париков, важных физиономий и Других орудий обмана стала такой всеобщей, что ввела и философа в обман. - Локк стяжал себе славу очисткой мира от мусорной кучи ходячих ошибочных мнений, - - но это заблуждение не принадлежало к их числу; таким образом, вместо того чтобы хладнокровно, как подобает истинному философу, исследовать положение вещей, перед тем как о нем философствовать, - - он, напротив, принял его на веру, присоединился к улюлюканью и вопил так же неистово, как и остальные.
С тех пор это стало Magna charta {Великая хартия (лат.).} глупости - - но, как вы ясно видите, ваши преподобия, она была добыта таким образом, что право на нее гроша медного не стоит; - кстати сказать, это одна из многочисленных грязных плутней, за которую важным людям, со всей их важностью, придется держать ответ на том свете.
Что же касается больших париков, о которых я, может показаться, говорил слишком вольно, - - то разрешите мне смягчить все неосторожно сказанное во вред и в осуждение им заявлением общего характера. - - - Я не питаю никакого отвращения, никакой ненависти и никакого предубеждения ни против больших париков, ни против длинных бород - до тех пор, пока не обнаруживаю, что парики эти заказываются и бороды отращиваются для прикрытия упомянутого плутовства - - какова бы ни была его цель. - Бог с ними! Заметьте только - - я пишу не для них.


^TГЛАВА XXI^U

Каждый день в течение, по крайней мере, десяти лет отец принимал решение поправить их - - они не поправлены до сих пор; - - ни в одном доме, кроме нашего, их так не оставили бы и часу, - и что всего удивительнее, не было на свете предмета, о котором отец говорил бы с таким красноречием, как о дверных петлях. - - И все же он был, конечно, оставлен ими в величайших дураках, каких только свет производил: красноречие отца и его поступки вечно были не в ладах между собой. - - Каждый раз, когда двери в гостиную отворялись, - философия его и его принципы падали их жертвой; - - три капли масла на перышке и крепкий удар молотком спасли бы его честь навсегда.
- - Какое непоследовательное существо человек! - Изнемогает от ран, которые имеет возможность вылечить! - Вся жизнь его в противоречии с его убеждениями! - Его разум, этот драгоценный божий дар, - вместо того чтобы проливать елей на его чувствительность, только ее раздражает - - умножая его страдания и повергая его в уныние и беспокойство под их бременем! - Жалкое, несчастное создание, бессильное уйти от своей судьбы! - Разве мало в этой жизни неизбежных поводов для горя, зачем же добровольно прибавлять к ним новые, увеличивая число наших бедствий, - - зачем бороться против зол, которых нам не одолеть, и покоряться другим, которые можно было бы навсегда изгнать из нашего сердца с помощью десятой части причиняемых ими хлопот?
Клянусь всем, что есть доброго и благородного! если мне удастся достать три капли масла и сыскать молоток на расстоянии десяти миль от Шенди-Холла - петли двери в гостиную будут исправлены еще в нынешнее царствование.


^TГЛАВА XXII^U

Смастерив наконец две мортиры, капрал Трим пришел от своего изделия в неописуемый восторг; зная, какая радость будет для его господина посмотреть на эти мортиры, он не мог устоять против искушения немедленно снести их в гостиную.
Кроме урока, который я хотел преподать, рассказывая о _дверных петлях_, я намерен предложить умозрительное рассуждение, из него вытекающее. Вот оно:
если бы дверь в гостиную отворялась и ходила на своих петлях, как подобает исправной двери - -
- или, например, так ловко, как вертелось на своих петлях наше правительство, - (иначе говоря, когда его мероприятия вполне согласовались с желанием ваших милостей - в противном случае я беру назад свое сравнение), - в этом случае, говорю я, ни для господина, ни для слуги не было бы никакой опасности в том, что капрал Трим украдкой приотворил дверь: увидев отца моего и дядю Тоби крепко спящими - - капрал, по свойственной ему глубокой почтительности, тихохонько удалился бы, и оба брата продолжали бы так же мирно почивать в своих креслах, как и при его появлении; но вещь эта была, по совести говоря, совершенно неисполнима, ибо к ежечасным неудовольствиям, причинявшимся отцу в течение многих лет неисправными дверными петлями, - относилось также и следующее: едва только мой родитель складывал руки, готовясь вздремнуть после обеда, как мысль, что он непременно будет разбужен первым же, кто отворит дверь, неизменно завладевала его воображением и так упорно становилась между ним и первыми ласковыми прикосновениями надвигающейся дремоты, что похищала у него, как он часто жаловался, всю ее сладость.
_Может ли быть иначе_, с позволения ваших милостей, _если двери ходят на негодных петлях?_
- В чем дело? Кто там? - закричал отец, проснувшись, когда дверь начала скрипеть. - - Непременно надо, чтобы слесарь осмотрел эти проклятые петли. - - Это я, с позволения вашей милости, - сказал Трим, - несу две ступы. - - Нечего поднимать с ними шум здесь, - вспылил отец. - - Если доктору Слопу надо истолочь какое-нибудь снадобье, пусть делает это в кухне. - - С позволения вашей милости, - воскликнул Трим, - это только две осадные мортиры для будущей летней кампании, я их сделал из пары ботфортов, которые ваша милость изволили бросить, как сказал мне Обадия. - - Фу, черт! - вскричал отец, вскакивая с кресла, - из всего моего гардероба я ничем так не дорожу, как этими ботфортами - - они принадлежали нашему прадеду, братец Тоби, - - - они у нас были _наследственные_. - Так я боюсь, - проговорил дядя Тоби, - что Трим отрезал возможность наследственной передачи. - Я отрезал только отвороты, с позволения вашей милости, - воскликнул Трим. - Терпеть не могу никаких _неотчуждаемостей_, - воскликнул отец, - - но эти ботфорты, - продолжал он (улыбнувшись, хотя и был очень сердит), - хранились в нашей семье, братец, со времени гражданской войны; - сэр Роджер Шенди был в них в сражении при Марстон-Муре. - Право, я их не отдал бы и за десять фунтов. - Я заплачу вам эти деньги, брат Шенди, - сказал дядя Тоби, с невыразимым наслаждением глядя на мортиры и опуская при этом руку в карман своих штанов, - -сию минуту я с превеликой готовностью заплачу вам десять фунтов. - - -
- Брат Тоби, - отвечал отец, - переменив тон, - как же вы, однако, беззаботно сорите и швыряетесь деньгами, ничего не жалея для какой-нибудь _осады_. - Разве у меня нет ста двадцати фунтов годового дохода, не считая половинного оклада? - воскликнул дядя Тоби. - Что все это, - с горячностью возразил отец, - если вы отдаете десять фунтов за пару ботфортов? - двенадцать гиней за ваши _понтоны_? - - в полтора раза больше за ваш голландский подъемный мост? - не говоря уже о медном игрушечном артиллерийском обозе, который вы заказали на прошлой неделе вместе с двадцатью другими приспособлениями для осады Мессины! Поверьте мне, дорогой братец Тоби, - продолжал отец, дружески беря его за руку, - все эти ваши военные операции вам не по средствам; - намерения у вас хорошие, братец, - но они вовлекают вас в большие расходы, чем вы первоначально рассчитывали; - попомните мое слово, дорогой Тоби, они в конце концов совсем расстроят ваше состояние и превратят вас в нищего. - Не беда, братец, - возразил дядя Тоби, - ведь я же это делаю для блага родины! -
Отец не мог удержаться от добродушной улыбки - гнев его в самом худшем случае бывал не больше чем вспышкой; - усердие и простота Трима - и благородная (хотя и чудаческая) щедрость дяди Тоби моментально привели его в превосходнейшее расположение духа.
- Благородные души! - Бог да благословит вас и мортиры ваши! - мысленно проговорил мой отец.


^TГЛАВА XXIII^U

- Все тихо и спокойно, - воскликнул отец, - по крайней мере, наверху: - не слышно, чтобы кто-нибудь двигался. - Скажи, пожалуйста, Трим, кто там в кухне? - В кухне нет ни души, - с низким поклоном отвечал Трим, - кроме доктора Слопа. - Экий сумбур! - вскричал отец (вторично вскакивая с места), - сегодня все пошло шиворот-навыворот! Если бы я верил в астрологию, братец (а кстати сказать, отец в нее верил), я голову дал бы на отсечение, что какая-нибудь двинувшаяся вспять планета остановилась над моим несчастным домом и переворачивает в нем каждую вещь вверх дном. - Помилуйте, я считал, что доктор Слоп наверху, с моей женой, и вы мне так сказали. - Каким же дьяволом этот чурбан может быть занят на кухне? - Он занят, с позволения вашей милости, - отвечал Трим, - изготовлением моста. - Как это любезно с его стороны, - заметил дядя Тоби, - передай, пожалуйста, мое нижайшее почтение доктору Слопу, Трим, и скажи, что я сердечно его благодарю.
Надо вам сказать, что дядя Тоби совершил такую же грубую ошибку насчет моста - как отец мой насчет мортир; - - но чтобы вы поняли, каким образом дядя Тоби мог ошибиться насчет моста, - боюсь, мне придется подробно описать вам весь путь, который привел его к нему; - - или, если опустить мою метафору (ведь нет ничего более неправомерного, чем пользование метафорами в истории), - - - чтобы вы правильно поняли всю естественность этой ошибки дяди Тоби, мне придется, хотя и сильно против моего желания, рассказать вам об одном приключении Трима. Говорю: сильно против моего желания - только потому, что история эта в некотором роде здесь, конечно, не у места; законное ее место - или между анекдотов о любовных похождениях дяди Тоби с вдовой Водмен, в которых капралу Триму принадлежит немаловажная роль, - или посреди его и дяди Тоби кампаний на зеленой лужайке - ибо и здесь и там она пришлась бы в самую пору; - но если я ее приберегу для одной из этих частей моего рассказа - я испорчу мой теперешний рассказ; - если же я расскажу ее сейчас - мне придется забежать вперед и испортить дальнейшее.
- Что же прикажете мне делать в этом положении, милостивые государи?
- Расскажите ее сейчас, мистер Шенди, непременно расскажите. - Дурак вы, Тристрам, если вы это сделаете.
О невидимые силы (ведь вы - силы, и притом могущественные) - наделяющие смертного уменьем рассказывать истории, которые стоило бы послушать, - любезно показывающие ему, с чего их начинать - и чем кончать - - что туда вставлять - и что выпускать - и что оставлять в тени - и что поярче освещать! - - О владыки обширной державы литературных мародеров, видящие множество затруднений и несчастий, в которые ежечасно попадают ваши подданные, - придете вы мне на выручку?
Прошу вас и умоляю (в случае, если вы не пожелаете сделать для нас ничего лучше), каждый раз, когда в какой-нибудь части ваших владений случится, как вот сейчас, сойтись в одной точке трем разным дорогам, - ставьте вы, по крайней мере, на их пересечении указательный столб, просто из сострадания к растерявшимся рассказчикам, чтобы они знали, какой из трех дорог им надо держаться.


^TГЛАВА XXIV^U

Хотя афронт, который потерпел дядя Тоби через год после разрушения Дюнкерка в деле с вдовой Водмен, укрепил его в решимости никогда больше не думать о прекрасном поле - - и обо всем, что к нему относится, - однако капрал Трим такого соглашения с собой не заключал. Действительно, в случае с дядей Тоби странное и необъяснимое столкновение обстоятельств неприметно вовлекло его в осаду сей прекрасной и сильной крепости. - В случае же с Тримом никакие обстоятельства не сталкивались, а только сам он столкнулся на кухне с Бригиттой; - - правда, любовь и почтение к своему господину были так велики у Трима и он так усердно старался подражать ему во всех своих действиях, что, употреби дядя Тоби свое время и способности на прилаживание металлических наконечников к шнуркам, - - честный капрал, я уверен, сложил бы свое оружие и с радостью последовал бы его примеру. Вот почему, когда дядя Тоби предпринял осаду госпожи, - капрал Трим немедленно занял позицию перед ее служанкой.
Признайтесь, дорогой мой друг Гаррик, которого я имею столько поводов уважать и почитать, - (а какие это поводы, знать не важно) - от вашей проницательности ведь не укрылось, какое множество драмоделов и сочинителей пьесок неизменно пользуются в последнее время в качестве образца моими Тримом и дядей Тоби. - - Мне дела нет, что говорят Аристотель, или Пакувий, или Боссю, или Риккобони - - (хотя я ни одного из них никогда не читал) - - но я убежден, что между простой одноколкой и vis-a-vis {Коляска с двумя противоположными сиденьями (франц.).} мадам Помпадур меньше различия, чем между одиночной любовной интригой и интригой двойной, которая пышно развернута и разъезжает четверкой, гарцующей с начала до конца большой драмы. - Простая, одиночная, незамысловатая интрига, сэр, - - совершенно теряется в пяти действиях; - - но от этого мне ни тепло, ни холодно.
После ряда отраженных атак, которые дядя Тоби предпринимал в течение девяти месяцев и о которых дан будет в свое время самый подробный отчет, дядя Тоби, честнейший человек! счел необходимым отвести свои силы и не без некоторого возмущения снять осаду.
Капрал Трим, как уже сказано, не заключал такого соглашения ни с собой - - ни с кем-либо другим; - но так как верное сердце не позволяло ему ходить в дом, с негодованием покинутый его господином, - - он ограничился превращением своей части осады в блокаду, - - иными словами, не давал неприятелю прохода; - правда, он никогда больше не приближался к оставленному дому, однако, встречая Бригитту в деревне, он каждый раз или кивал ей, или подмигивал, или улыбался, или ласково смотрел на нее - или (когда допускали обстоятельства) пожимал ей руку - или дружески спрашивал ее, как она поживает, - или дарил ей ленту - - а время от времени, но только в тех случаях, когда это можно было сделать с соблюдением приличий, давал Бригитте... -
Точь-в-точь в таком положении вещи оставались пять лет, то есть от разрушения Дюнкерка в тринадцатом году до самого окончания дядиной кампании восемнадцатого года, недель за шесть или за семь перед событиями, о которых я рассказываю. - В одну лунную ночь Трим, уложив дядю в постель, вышел, по обыкновению, посмотреть, все ли благополучно в его укреплениях, - - и на дороге, отделенной от лужайки цветущими кустами и остролистом, - - заметил свою Бригитту.
Полагая, что на всем свете нет ничего более любопытного, чем великолепные сооружения, воздвигнутые им и дядей Тоби, капрал Трим вежливо и галантно взял свою даму за руку и провел ее на лужайку. Сделано это было не настолько скрытно, чтобы злоязычная труба Молвы не разнесла слух об этом из ушей в уши, пока он не достиг моего отца вместе с еще одной досадной подробностью, а именно, что в ту же ночь перекинутый через ров замечательный подъемный мост дяди Тоби, сооруженный и окрашенный на голландский манер, - был сломан и каким-то образом разлетелся на куски.
Отец мой, как вы заметили, не питал большого уважения к коньку дяди Тоби - он считал его самой смешной лошадью, на которую когда-нибудь садился джентльмен, и если только дядя Тоби не раздражал его своей слабостью, не мог без улыбки думать о нем, - - так что каждый раз, когда дядиному коньку случалось захромать или попасть в какую-нибудь беду, отец веселился и хохотал до упаду; но теперешнее злоключение было ему особенно по сердцу, оно сделалось для него неисчерпаемым источником веселых шуток. - - - Нет, серьезно, дорогой Тоби, - говорил отец, - расскажите мне толком, как случилась эта история с мостом? - Что вы ко мне так пристаете с ним? -отвечал дядя Тоби. - Я ведь уже двадцать раз вам рассказывал слово в слово так, как мне рассказал Трим. - Ну-ка, капрал, как это произошло? - кричал отец, обращаясь к Триму. - Сущее это было несчастье, с позволения вашей милости: - - я показывал наши укрепления миссис Бригитте и, находясь у самого края рва, оступился и соскользнул туда - Так, так, Трим! - восклицал отец - (загадочно улыбаясь и кивая головой - - но не перебивая его), - - - - и так как, с позволения вашей милости, я был крепко сцеплен с миссис Бригиттой, идя с ней под руку, то потащил ее за собой, вследствие чего она шлепнулась задом на мост. - - И так как нога Трима (кричал дядя Тоби, выхватывая рассказ изо рта у капрала) попала в кювет, он тоже повалился всей своей тяжестью на мост. - Была тысяча шансов против одного, - прибавлял дядя Тоби, - что бедняга сломает ногу. - Да, это верно! - подтверждал отец, - - недолго, и шею себе сломать, братец; Тоби, при таких оказиях. - - И тогда, с позволения вашей милости, мост - он ведь, как известно вашей милости, был очень легкий - сломался под нашей тяжестью и рассыпался на куски,
В других случаях, особенно же когда дядя Тоби имел несчастье обмолвиться хотя бы словечком о пушках, бомбах или петардах, - отец истощал все запасы своего красноречия (а они у него были не маленькие) в панегирике _таранам_ древних - _винее_, которой _ пользовался Александр при осаде Тира. - - Он рассказывал дяде Тоби о _катапультах_ сирийцев, метавших чудовищные камни на несколько сот футов и потрясавших до основания самые сильные укрепления; - описывал замечательный механизм _баллисты_, который так расхваливает Марцелин; - страшное действие _пиробол_, метавших огонь; - опасность _теребры_ и _скорпиона_, метавших копья. - Но что все это, - говорил он, - по сравнению с разрушительными сооружениями капрала Трима? - Поверьте мне, братец Тоби, никакой мост, никакой бастион, никакие укрепленные ворота на свете не устоят против такой артиллерии.
Дядя Тоби никогда не пытался защищаться против этих насмешек, иначе, как удвоенным усердием в курении своей трубки; однажды вечером после ужина он напустил столько густого дыма в комнате, что отец мой, немного расположенный к чахотке, задохнулся в жестоком припадке кашля. Дядя Тоби тотчас вскочил, не чувствуя боли в паху, - и с превеликим состраданием стал возле стула брата, одной рукой поколачивая его по спине, а другой поддерживая ему голову и время от времени вытирая ему глаза чистым батистовым платком, который он тут же достал из кармана. - - Заботливость и участие дяди Тоби при оказании этих маленьких услуг - - были как нож в сердце моему отцу, он устыдился только что нанесенного брату огорчения. - - Пусть таран, катапульта или какое-либо другое орудие вышибут мне мозг, - сказал про себя отец, - - если я еще раз обижу этого достойнейшего человека!


^TГЛАВА XXV^U

Оказалось, что починить подъемный мост невозможно, и Трим получил приказание немедленно приступить к постройке нового моста - - но уже по другой модели: дело в том, что как раз в то время открылись происки кардинала Альберони, и дядя Тоби, справедливо предвидя неизбежность возникновения войны между Испанией и Империей и вероятность перенесения операций будущей кампании в Неаполь или в Сицилию, - - решил остановить выбор на итальянском мосте - - (дядя- Тобж^ кстати сказать, был недалек от истины в своих предположениях) - - но отец, который был несравненно более искусным политиком и настолько же превосходил дядю Тоби в делах государственных насколько дядя Тоби был выше его на полях сражений, - убедил брата, что если испанский король и император вцепятся друг другу в волосы, то Англия, Франция и Голландия в силу ранее принятых обязательств тоже принуждены будут принять участие в драке; - а в таком случае, - говорил он, - воюющие стороны, братец Тоби, - это так же верно, как то, что мы с вами живы, - снова бросятся врассыпную на прежнюю арену борьбы, во Фландрию; - тогда что вы будете делать с вашим итальянским мостом?
- - Тогда мы его доделаем по старой модели, - воскликнул дядя Тоби.
Когда капрал Трим уже наполовину закончил мост в этом стиле - - дядя Тоби обнаружил в нем один существенный недостаток, о котором никогда раньше серьезно не думал. Мост этот подвешен был с обеих сторон на петлях и растворялся посередине, так что одна его половина отводилась по одну сторону рва, а другая - по другую. Выгода тут заключалась в том, что тяжесть моста разделялась на две равные части, и дядя Тоби мог, таким образом, поднимать его и опускать концом своего костыля одной рукой, а при слабости его гарнизона это было все, чем он мог располагать, - но были также неустранимые неудобства; - - ведь при таком устройстве, - говорил дядя, - я оставляю половину моего моста во власти неприятеля - - какой же мне тогда прок, скажите на милость, от другой его части?
Самым простым лекарством против этого было бы, конечно, укрепить мост на петлях только с одного конца, так, чтобы он поднимался весь сразу и торчал, как столб, - - - но это было отвергнуто по вышеуказанной причине.
Целую неделю потом дядя склонялся к мысли построить такой мост, который двигался бы горизонтально, так чтобы, оттягивая его назад, препятствовать переправе, а толкая вперед, ее восстанавливать, - - три знаменитых моста такого рода ваши милости, может быть, видели в Шпейере, перед тем как они были разрушены, - и один в Брейзахе, который, если не ошибаюсь, существует и поныне; - но так как отец мой с большой настойчивостью советовал дяде Тоби не иметь никакого дела с поворотными мостами - и дядя, кроме того, предвидел, что такой мост только увековечит память о злоключении капрала, - - то он переменил решение в пользу моста, изобретенного маркизом де Лопиталем, который так обстоятельно и научно описан Бернулли-младшим, как ваши милости могут убедиться, заглянув в Act. Erud. Lipsi an. 1695, - такие мосты удерживаются в устойчивом равновесии свинцовым грузом, который их охраняет не хуже двух часовых, если мост выведен в форме кривой линии, как можно больше приближающейся к циклоиде. Дядя Тоби понимал природу параболы не хуже других в Англии - но он не был таким же знатоком циклоиды; - он, правда, толковал о ней каждый день, - - мост вперед не подвигался. - - Мы расспросим кого-нибудь о ней, - сказал дядя Тоби Триму.


^TГЛАВА XXVI^U

Когда вошел Трим и сказал отцу, что доктор Слоп занят на кухне изготовлением моста, - дядя Тоби - в мозгу которого история с ботфортами вызвала целую вереницу военных представлений - - тотчас забрал себе в голову, что доктор Слоп мастерит модель моста маркиза де Лопиталя. - - Это очень любезно с его стороны, - сказал дядя Тоби, - - передай, пожалуйста, мое нижайшее почтение доктору Слопу, Трим, и скажи, что я сердечно его благодарю.
Если бы голова дяди Тоби была ящиком с панорамой, а отец мой все время в него смотрел, - - он не мог бы иметь более отчетливого представления о работе дядиной фантазии, чем то, которое у него было; вот почему, несмотря на катапульту, тараны и свои проклятия им, он уже начинал торжествовать.
- Как вдруг ответ Трима мигом сорвал лавры с чела его и изорвал их в клочки.


^TГЛАВА XXVII^U

- - Этот ваш злополучный подъемный мост... - проговорил отец. - Сохрани боже вашу милость, - воскликнул Трим, - это мост для носа молодого барина. - - Вытаскивая его на свет своими гадкими инструментами, доктор, говорит Сузанна; расплющил ему нос в лепешку, вот он и мастерит теперь что-то вроде моста с помощью ваты и кусочка китового уса из Сузанниного корсета, чтобы его выпрямить.
- - Проводите меня поскорее, братец Тоби, - вскричал отец, - в мою комнату.


^TГЛАВА XXVIII^U

С первой же минуты, как я сел писать мою жизнь для забавы света и мои мнения в назидание ему, туча нечувствительно собиралась над моим отцом. - - Поток мелких неприятностей и огорчений устремился на него. - - Все пошло вкривь, по его собственному выражению; теперь гроза собралась и каждую минуту готова была разразиться и хлынуть ему прямо на голову.
Я приступаю к этой части моей истории в самом подавленном и меланхолическом настроении, какое когда-либо стесняло грудь, преисполненную дружеских чувств к людям. - - - Нервы мои все больше сдают во время этого рассказа. - С каждой написанной строчкой я чувствую, как пульс мой бьется все слабее, как исчезает беспечная веселость, каждый день побуждающая меня говорить и писать тысячу вещей, о которых мне следовало бы молчать. - - И даже сию минуту, макая перо в чернила, я невольно подметил, с какой осмотрительностью, с каким безжизненным спокойствием и торжественностью это было мной сделано. - - Господи, как это непохоже на порывистые движения и необдуманные жесты, которые так в твоих привычках, Тристрам, когда ты садишься писать в другом настроении - - роняешь перо - проливаешь чернила на стол и на книги - - как будто перо, чернила, книги и мебель тебе ничего не стоят!


^TГЛАВА XXIX^U

- - Я не намерен пускаться с вами в спор по этому вопросу - да, да, - но я совершенно убежден, мадам, в том, что как мужчина, так и женщина лучше всего переносят боль и горе (а также и удовольствие, насколько я знаю) в горизонтальном положении.
Едва войдя к себе в комнату, отец мой рухнул в изнеможении поперек кровати в самой беспорядочной, но в то же время в самой жалостной позе человека, сраженного горем, какая когда-либо вызывала слезы на сострадательных глазах. - - - Ладонь его правой руки, когда он упал на кровать, легла ему на лоб и, покрыв большую часть глаз, скользнула вместе с головой вниз (вслед за откинувшимся назад локтем), так что он уткнулся носом в одеяло; - левая его рука бессильно свесилась с кровати и сгибами пальцев коснулась торчавшей из-под кровати ручки ночного горшка; - - его правая нога (левую он подобрал к туловищу) наполовину вывалилась из кровати, край которой резал ему берцовую кость. - - - Он этого не чувствовал. Застывшее, окаменелое горе завладело каждой чертой его лица. - Раз он вздохнул - грудь его все время тяжело колыхалась - но не промолвил ни слова.
У изголовья кровати, с той стороны, куда отец мой повернулся спиной, стояло старое штофное кресло, обитое кругом материей в оборку и бахромой с разноцветными шерстяными помпончиками. - - Дядя Тоби сел в него.
Пока горе нами не переварено - - всякое утешение преждевременно; - - а когда мы его переварили - - утешать слишком поздно; таким образом, вы видите, мадам, как метко должен целить утешитель между двумя этими крайностями, ведь мишень его тоненькая, как волосок. Дядя Тоби брал всегда или слишком влево, или слишком вправо и часто говорил, что, по его искреннему убеждению, он скорее мог бы попасть в географическую долготу; вот почему, усевшись в кресло, он слегка подтянул полог, достал батистовый платок - слеза у него была к услугам каждого - - глубоко вздохнул - - но не нарушил молчания.


^TГЛАВА XXX^U

- - "Не все то барыш, что попало в кошелек". - - Несмотря на то что мой отец имел счастье прочитать курьезнейшие книги на свете и сам вдобавок отличался самым курьезным образом мыслей, каким когда-либо наделен был человек, все-таки ему в конечном итоге приходилось попадать впросак - - - ибо этот умственный склад подвергал его прекурьезным и престранным горестям; превосходным их примером может служить сразившее его теперь несчастье.
Разумеется, повреждение переносицы новорожденного акушерскими щипцами - - хотя бы даже пущенными в дело по всем правилам науки - - огорчило бы каждого, кому ребенок стоил такого труда, как моему отцу; - - - все-таки оно не объясняет размеров его горя и не оправдывает его малодушной и нехристианской покорности ему.
Чтоб это объяснить, мне придется оставить отца на полчаса в постели - - а доброго дядю Тоби в старом, обитом бахромой кресле возле него.


^TГЛАВА XXXI^U

- - Я считаю это требование чрезмерным, - - воскликнул мой прадед, скомкав бумагу и швырнув ее на стол. - - По этому документу, мадам, у вас всего-навсего две тысячи фунтов, ни шиллинга больше - - а вы настаиваете на выплате вам по триста фунтов вдовьей пенсии в год. - -
- Потому что, - отвечала моя прабабка, - у вас мало или совсем нет носа, сэр. - -
Но прежде чем я решусь употребить слово _нос_ еще раз - - во избежание всякой путаницы в том, что будет сказано по этому предмету в этой интересной части моей истории, было бы, может быть, недурно пояснить, что я под ним разумею, и определить со всей возможной тщательностью и точностью желательное мне значение этого термина; ибо, по моему убеждению, единственно небрежностью писателей и их упорным нежеланием соблюдать эту предосторожность объясняется тот факт - - что ни одно богословское полемическое сочинение не является таким ясным и доказательным, как сочинения о _Блуждающих огнях_ или других столь же солидных материях философии и естествознания. В таком случае, если мы не расположены блуждать наобум до Страшного суда, что же нам остается перед выступлением в путь - - - как не дать читателям хорошее определение главного слова, с которым мы больше всего имеем дело, - и твердо держаться этого определения, разменивая его, как гинею, на мелкую монету? - Когда это сделано - пусть-ка сам отец всякой путаницы попробует нас запутать - или вложить в голову нам или нашим читателям иной смысл!
В книгах безупречной нравственности и железной логики, вроде той, что лежит перед вами, - такая небрежность непростительна; небо свидетель, как жестоко пришлось мне поплатиться за то, что я дал столько поводов для двусмысленных толкований - и чересчур полагался все время на чистоту воображения моих читателей.
- - Здесь два смысла, - воскликнул Евгений во время нашей прогулки, тыкая указательным пальцем правой руки в слово _расщелина_ на сто тринадцатой странице этой несравненной книги, - здесь два смысла, - - сказал он. - А здесь две дороги, - возразил я, обрывая его, - - грязная и чистая - - по какой же мы пойдем? - - По чистой, разумеется, по чистой, - отвечал Евгений. - Евгений, - сказал я, останавливаясь перед ним и кладя ему руку на грудь, - - определять - значит не доверять. - - Так посрамил я Евгения; но посрамил, по своему обыкновению, как дурак. - - Утешает меня только то, что я не упрямый дурак; и вот почему.
Я определяю нос следующим образом - - но предварительно прошу и умоляю моих читателей, как мужеского, так и женского пола, какого угодно возраста, вида и звания, ради бога и спасения души своей, остерегаться искушений и наущений диавола и не допускать, чтобы он каким-нибудь обманом или хитростью вкладывал в умы их другие мысли, чем те, что я вкладываю в свое определение. - - Ибо под словом _нос_ на всем протяжении этой длинной главы о носах и во всех других частях моего произведения, где встречается слово _нос_, - под этим словом, торжественно всем объявляю, я разумею нос, и только нос.


^TГЛАВА XXXII^U

- - Потому что, - еще раз повторила моя прабабка, - - У вас мало или совсем нет носа, сэр. - - -
- Фу ты, дьявол! - воскликнул мой прадед, хлопнув себя рукой по носу, - он вовсе не такой уж маленький - на целый дюйм длиннее, чем нос моего отца. - - А надо сказать, что нос моего прадеда был во всех отношениях похож на носы мужчин, женщин и детей, которых Пантагрюэль нашел на острове Энназин. - - Мимоходом замечу, если вы желаете узнать диковинный способ родниться, существующий у такого плосконосого народа, - - вам надо прочитать книгу Рабле: - самостоятельно вы до этого никогда не додумаетесь. - -
- - Он имел форму трефового туза, сэр.
- - На целый дюйм, - продолжал мой прадед, приподняв кверху кончик своего носа большим и указательным пальцами и повторяя свое утверждение, - - на целый дюйм длиннее, чем нос моего отца, мадам. - Вы, должно быть, хотите сказать - вашего дяди, - возразила моя прабабка.
- - Мой прадед признал себя побежденным. - Он расправил бумагу и подписал условие.


^TГЛАВА XXXIII^U

- - Какую незаконную вдовью пенсию, дорогой мой, выплачиваем мы из нашего маленького состояния! - проговорила моя бабушка, обращаясь к дедушке.
- У отца моего, - отвечал дедушка, - нос был не больше, с вашего позволения, дорогая моя, чем вот этот бугорок на моей руке. - -
А надо вам сказать, что моя прабабка пережила моего дедушку на двенадцать лет; таким образом, в продолжение всего этого времени отцу моему каждые полгода - (в Михайлов день и в Благовещенье) - приходилось выплачивать по сто пятьдесят фунтов вдовьей пенсии.
Не было на свете человека, который выполнял бы свои денежные обязательства с большей готовностью, чем мой отец.
- - - Отсчитывая первые сто фунтов, он бросал на стол одну гинею за другой теми бойкими швырками искреннего доброжелательства, какими способны бросать деньги щедрые, и только щедрые души; но переходя к остальным пяти десяткам - он обыкновенно немедля издавал громкое "Гм!" - озабоченно потирал себе нос внутренней стороной указательного пальца - - осторожно просовывал руку за подкладку своего парика - разглядывал каждую гинею с обеих сторон, когда разлучался с ней, - и редко доходил до конца пятидесяти фунтов, не прибегая к помощи носового платка, которым он вытирал себе виски.
Избавь меня, о милостивое небо, от несносных людей, которые совершенно не считаются со всеми этими импульсивными движениями! - Пусть, никогда - о, никогда - не доведется мне отдыхать под шатрами таких людей, неспособных затормозить свою машину и пожалеть всякого, кто порабощен властью привычек, привитых воспитанием, и предубеждений, унаследованных от предков!
В течение, по крайней мере, трех поколений этот _догмат_ о преимуществе длинных носов постепенно укоренялся в нашем семействе. - _Традиция_ была все время за него, и каждое полугодие укреплению его содействовал _Карман_; таким образом, эксцентричность ума моего отца в настоящем случае не могла притязать на всю честь его изобретения, как в случае почти всех других его странных суждений. - Догмат о носах он, можно сказать, в значительной степени всосал с молоком матери. Однако он привнес и свою долю. - Если ошибочное мнение (допустим, что оно было действительно ошибочным) посажено было в нем воспитанием, отец мой его поливал и вырастил до полной зрелости.
Высказывая свои мысли по этому предмету, он часто объявлял, что не понимает, каким образом самый могущественный род в Англии мог бы устоять против непрерывного следования шести или семи коротких носов. - И обратно, - продолжал он обыкновенно, - было бы одной из величайших загадок гражданской жизни, если бы то же самое число длинных и крупных носов, следуя один за другим по прямой линии, не вознесло их обладателей на самые важные посты в королевстве. - Он часто хвастался, что семейство Шенди занимало весьма высокое положение при короле Гарри VIII, но обязано оно было своим возвышением не какой-нибудь политической интриге, - говорил он, - а только указанному обстоятельству; - однако, подобно другим семействам, - прибавлял он, - оно испытало на себе превратности судьбы и никогда уже не оправилось от удара, нанесенного ему носом моего прадеда. - Подлинно был он трефовым тузом, - восклицал отец, качая головой, - настолько же никчемным для его несчастного семейства, как карточный туз, вышедший в козыри.
- - Тихонько, тихонько, друг читатель! - - куда это тебя уносит фантазия? - - Даю честное слово, под носом моего прадеда я разумею наружный орган обоняния или ту часть человека, которая торчит на его лице - и которая, по словам художников, в хороших крупных носах и на правильно очерченных лицах должна составлять полную треть последних - если мерить сверху вниз, начиная от корней волос. - -
- - Как тяжело приходится писателю в таких положениях!


^TГЛАВА XXXIV^U

Великое счастье, что природа наделила человеческий ум такой же благодетельной глухотой и неподатливостью к убеждениям, какая наблюдается у старых собак - - "к выучиванию новых фокусов".
В какого мотылька мгновенно превратился бы величайший на свете философ, если бы читаемые им книги, наблюдаемые факты и собственные мысли заставляли его непрестанно менять убеждения!
Отец мой, как я вам говорил в прошлом году, был не таков, он этого терпеть не мог. - Он подбирал какое-нибудь мнение, сэр, как первобытный человек подбирает яблоко. - Она становится его собственностью - и если он не лишен мужества, то скорее расстанется с жизнью, чем от него откажется. - -
Я знаю, что Дидий, великий цивилист, будет это оспаривать и возразит мне: откуда у вашего первобытного человека право на это яблоко? Ex confesso {Бесспорно (лат.).}, скажет он, - - все находилось тогда в естественном состоянии - и потому яблоко принадлежит столько же Франку, сколько и Джону. Скажите, пожалуйста, мистер Шендн, какую грамоту может он предъявить на него? с какого момента яблоко это сделалось его собственностью? когда он остановил на нем свой выбор? или когда сорвал его? или когда разжевал? или когда испек? или когда очистил? или когда принес домой? или когда переварил? - - или когда - - -? - - Ибо ясно, сэр, что если захват яблока не сделал его собственностью первобытного человека - - то и никакое последующее его действие не могло этого сделать.
- Брат Дидий, - скажет в ответ Трибоний - (а так как борода цивилиста и знатока церковного права Трибония на три с половиной и три восьмых дюйма длиннее бороды Дидия, - я рад, что он за меня заступается и больше не буду утруждать себя ответом), - ведь дело решенное, как вы можете в этом убедиться на основании отрывков из кодексов Григория и Гермогена и всех кодексов от Юстиниана и до Луи и Дезо, - что пот нашего лица и выделения нашего мозга такая же наша собственность, как и штаны, которые на нас надеты; - - поскольку же названный пот и т. д. каплет на названное яблоко в результате трудов, потраченных на его поиски и срывание; поскольку, сверх того, он расточается и нерасторжимо присоединяется человеком, сорвавшим яблоко, к этому яблоку, им сорванному, принесенному домой, испеченному, очищенному, съеденному, переваренному и так далее, - - то очевидно, что сорвавший яблоко своим действием примешал нечто свое к яблоку, ему не принадлежавшему, и тем самым приобрел его в собственность; - или, иными словами, яблоко является яблоком Джона.
При помощи такой же ученой цепи рассуждений отец мой отстаивал все свои суждения; он не щадил трудов на их раздобывание, и чем дальше лежали они от проторенных путей, тем бесспорнее было его право на них. - Ни один смертный на них не претендовал; вдобавок, ему стоило таких же усилий состряпать их и переварить, как и вышерассмотренное яблоко, так что они с полным правом могли называться его неотъемлемой собственностью. - - Потому-то он так крепко и держался за них зубами и когтями - бросался на все, за что только мог ухватиться, - - словом, окапывал и укреплял их кругом таким же количеством валов и брустверов, как дядя Тоби свои цитадели.
Но ему приходилось считаться с одной досадной помехой - - скудостью необходимых для защиты материалов в случае энергичного нападения, поскольку лишь немногие великие умы употребили свои способности на сочинение книг о больших носах. Клянусь аллюром моей клячонки, это вещь невероятная! и я диву даюсь, когда раздумываю, сколько драгоценного времени и талантов расточено было на куда более ничтожные темы - - и сколько миллионов книг напечатано было на всех языках самыми различными шрифтами и выпущено в самых различных переплетах по вопросам и наполовину столько не содействующим объединению и умиротворению рода человеческого. Тем большее значение придавал отец тому, что можно было еще раздобыть; и хотя он часто потешался над библиотекой дяди Тоби - - - которая, к слову сказать, была Действительно забавна - но это не мешало ему самому собирать все книги и научные исследования о носах с такой же старательностью, как добрый мой дядя Тоби собирал все, что мог найти по фортификации. - - Правдам коллекция отца могла бы уместиться на гораздо меньшем столе - но не по твоей вине, милый мой дядя. - - -
Здесь - - но почему именно здесь - - - скорее, чем в какой-нибудь другой части моей истории, - - я не в состоянии сказать; - - а только здесь - -=- сердце меня останавливает, чтобы раз навсегда заплатить тебе, милый мой дядя Тоби, дань, к которой меня обязывает твоя доброта. - - Позволь же мне здесь отодвинуть в сторону стул и, опустившись на колени, излить самые горячие чувства любви к тебе и глубочайшего уважения к твоему превосходному характеру, какие добродетель и искренний порыв когда-либо воспламеняли в груди племянника. - - - Мир и покой да осенят навеки главу твою! - Ты не завидовал ничьим радостям - - не задевал ничьих мнений. - - Ты не очернил ничьей репутации - - ни у кого не отнял куска хлеба: тихонечко, в сопровождении верного Трима, обежал ты рысцой маленький круг твоих удовольствий, никого не толкнув по дороге; - для каждого человека в горе находилась у тебя слеза - для каждого нуждающегося находился шиллинг.
Пока у меня будет чем заплатить садовнику - дорожка от твоей двери на лужайку не зарастет травой. - Пока у семейства Шенди будет хоть четверть акра земли, твои укрепления, милый дядя Тоби, останутся нетронутыми.


^TГЛАВА XXXV^U

Коллекция моего отца была невелика, но зато она состояла из редких книг, и это показывало, что он затратил не мало времени на ее составление; отцу, правда, очень посчастливилось сделать удачный почин: достать почти за бесценок пролог Брюскамбиля о длинных носах - ибо он заплатил за своего Брюскамбиля всего три полукроны, да н то только благодаря острому зрению букиниста, заметившего, с какой жадностью отец схватил эту книгу. - Во всем христианском мире, - сказал букинист, - - не сыщется и трех Брюскамбилей, если не считать тех, что прикованы цепями в библиотеках любителей. - Отец швырнул деньги с быстротой молнии - сунул Брюскамбиля за пазуху - - и помчался с ним домой с Пикадилли на Кольмен-стрит, точно он уносил сокровище, всю дорогу крепко прижимая Брюскамбиля к груди.
Для тех, кто еще не знает, какого пола Брюскамбиль, - - ведь пролог о длинных носах легко мог быть написан и мужчиной и женщиной, - - не лишнее будет, прибегнув к сравнению, - сказать, что по возвращении домой отец мой утешался с Брюскамбилем совершенно так же, ставлю десять против одного, как ваша милость утешалась с вашей первой любовницей - - то есть с утра до вечера - что, в скобках замечу, может быть, и чрезвычайно приятно влюбленному - но доставляет мало или вовсе не доставляет развлечения посторонним. - Заметьте, я не провожу моего сравнения дальше - глаза у отца были больше, чем аппетит, - рвение больше, чем познания, - он остыл - его увлечения разделились - - он раздобыл Пригница - приобрел Скродера, Андреа, Парея, "Вечерние беседы" Буше и, главное, великого и ученого Гафеиа Слокенбергия, о котором мне предстоит еще столько говорить - - что сейчас я не скажу о нем ничего.


^TГЛАВА XXXVI^U

Ни одна из книжек, которые отец мой с таким трудом раздобывал и изучал для подкрепления своей гипотезы, не принесла ему на первых порах более жестокого разочарования, чем знаменитый диалог между Памфагом и Коклесом, написанный целомудренным пером великого и досточтимого Эразма, относительно различного употребления и подходящего применения длинных носов. - - Только, пожалуйста, голубушка, если у вас есть хоть малейшая возможность, ни пяди не уступайте Сатане, не давайте ему оседлать в этой главе ваше воображение; а если он все-таки изловчится и вскочит на него - - будьте, заклинаю вас, необъезженной кобылицей: _скачите, гарцуйте, прыгайте, становитесь на дыбы - лягайтесь и брыкайтесь_, пока не порвете подпруги или подхвостника, как _Скотинка-хворостинка_, и не сбросите его милость в грязь. - - Вам нет надобности его убивать. - -
- - А скажите, кто была эта _Скотинка-хворостинка_? - Какой оскорбительный и безграмотный вопрос, сэр, это все равно как если бы спросили, в каком году (_ab urbe condita_ {От основания города (то есть Рима) (лат.).}) возгорелась вторая пуническая война. - Кто была Скотинка-хворостинка! - Читайте, читайте, читайте, читайте, мой невежественный читатель! читайте, или, - основываясь на изучении великого святого Паралипоменона - я вам посоветую лучше сразу же бросить эту книгу; ибо без обширной начитанности, под которой, как известно вашему преподобию, я разумею обширные познания, вы столь же мало способны будете постигнуть мораль следующей мраморной страницы (пестрой эмблемы моего произведения!), как величайшие мудрецы со всей их проницательностью неспособны были разгадать множество мнений, выводов и истин, которые и до сих пор таинственно сокрыты под темной пеленой страницы, закрашенной черным.


^TГЛАВА XXXVII^U

"Nihil me poenitet hujus nasi", - сказал Памфаг; - - то есть - "Нос мой вывел меня в люди". - "Nee est, cur poeniteat", - отвечает Коклес; то есть "да и каким образом, черт возьми, мог бы такой нос сплоховать?"
Вопрос, как видите, поставлен был Эразмом, как этого и желал отец, с предельной ясностью; но отец был разочарован, не находя у столь искусного пера ничего, кроме простого установления факта; оно вовсе не было приправлено той спекулятивной утонченностью или той изощренной аргументацией, которыми небо одарило человеческий ум для исследования истины и борьбы за нее со всеми и каждым.
- - - Сначала отец ужасно бранился и фыркал - ведь иметь знаменитое имя чего-нибудь да стоит. Но так как автором этого диалога был Эразм, он скоро опомнился и с великим прилежанием перечитал его еще и еще раз, тщательно изучая каждое слово и каждый слог в их самом точном и буквальном значении, - однако ничего Не мог выудить из них этим способом. - Быть может, тут заключено больше, чем сказано, - проговорил отец. - Ученые люди, брат Тоби, не пишут диалогов о длинных носах зря. - -Я изучу мистический и аллегорический смысл - - тут есть над чем поломать голову, братец.
Отец продолжал читать. - - -
Тут я нахожу нужным осведомить ваши преподобия и ваши милости, что помимо разнообразных применений длинных носов в морском деле, перечисляемых Эразмом, автор диалога утверждает, что длинный нос бывает также очень полезен в домашнем обиходе; ведь в случае нужды - и при отсутствии раздувальных мехов, он отлично подойдет ad excitandum focum (для разжигания огня).
Природа была чрезвычайно расточительна, оделяя отца своими дарами, и заронила в него семена словесной критики так же глубока, как и семена всех прочих знаний, - и потому он достал перочинный нож и принялся экспериментировать над фразами, чтобы посмотреть, нельзя ли врезать в них лучший смысл. - Еще одна буква, брат Тоби, - промолвил отец, - и я доберусь до сокровенного смысла Эразма. - Вы уже вплотную подошли к нему, братец, - ^- отвечал дядя, - по совести вам говорю. - - Какой ты быстрый! - воскликнул отец, продолжая скоблить, - я, может быть, еще в семи милях от него. - Нашел, - - проговорил отец, щелкнув пальцами. - Гляди-ка, милый брат Тоби, - как ловко я восстановил смысл. - Но ведь вы исковеркали слово, - возразил дядя Тоби. - Отец надел очки - прикусил губу - и в гневе вырвал страницу.


^TГЛАВА XXXVIII^U

О Слокенбергий! правдивый изобразитель моих disgrazie {Несчастий (итал.).}, - о печальный предсказатель стольких превратностей и ударов, стегавших меня на самых различных поприщах моей жизни вследствие малости моего носа (другой причины я, по крайней мере, не знаю), - скажи мне, Слокенбергий, какой тайный голос и каким тоном (откуда он явился? как прозвучал в твоих ушах? - уверен ли ты, что его слышал?) - - впервые тебе крикнул: - Ну же - ну, Слокенбергий! посвяти твою жизнь - пренебреги твоими развлечениями - собери все силы и способности существа твоего - - не жалея трудов, сослужи службу человечеству, напиши объемистый фолиант на тему о человеческих носах.
Каким образом весть об этом доставлена была в сенсорий Слокенбергия - - и знал ли Слокенбергий, чей палец коснулся клавиши - - и чья рука раздувала мехи, - - об этом мы можем только строить догадки - - ибо сам Гафен Слокенбергий скончался и уже более девяноста лет лежит в могиле.
На Слокенбергий играли, насколько мне известно, как на каком-нибудь из учеников Витфильда, - - иными словами, сэр, так отчетливо распознавая, который из двух _мастеров_ упражнялся на его _инструменте_, - что всякие логические рассуждения на этот счет излишни.
- - В самом деле, Гафен Слокенбергий, излагая мотивы и основания, побудившие его потратить столько лет своей жизни на одно это произведение, - в конце своих пролегомен, которые, кстати сказать, должны бы стоять на первом месте - - не помести их переплетчик по недосмотру между оглавлением книги и самой книгой, - Гафен Слокенбергий сообщает читателю, что по достижении сознательного возраста, когда он в состоянии был спокойно сесть и поразмыслить о настоящем месте и положении человека, а также распознать главную цель и смысл его существования, - - или - - чтобы сократить мой перевод, ибо книга Слокенбергия написана по-латыни и в этой части довольно-таки многословна, - - с тех пор как я, - говорит Слокенбергий, - стал понимать кое-что - - или, вернее, _что есть что_ - - и мог заметить, что вопрос о длинных носах трактовался всеми моими предшественниками слишком небрежно, - - я, Слокенбергий, ощутил мощный порыв и услышал в себе громкий голос, властно призывавший меня препоясаться для этого подвига.
Надо отдать справедливость Слокенбергию, он выступил на арену, вооружившись более крепким копьем и взяв гораздо больший разбег, чем все, кто до него выступали на этом поприще, - - и он действительно во многих отношениях заслуживает быть поставленным на пьедестал как образец, которого следует держаться в своих книгах всем писателям, по крайней мере авторам многотомных произведений, - - ибо он охватил, сэр, весь предмет - исследовал _диалектически_ каждую его часть - он довел его до предельной ясности, осветив теми вспышками, что высекались столкновением природных его дарований, - или направив на него лучи своих глубочайших научных познаний - сличая, собирая и компилируя - - выпрашивая, заимствуя и похищая на своем пути все, что было написано и сказано по этому предмету в школах и академиях ученых, - вследствие чего книга Слокенбергия справедливо может рассматриваться не просто как образец - но как исчерпывающий _свод_ и подлинный устав _о носах_, охватывающий все необходимые или могущие понадобиться сведения о них.
По этой причине я не стану распространяться о множестве (в других отношениях) ценных книг и трактатов из собрания моего отца, написанных или прямо о носах - или лишь косвенно их касающихся; - - таких, например, как лежащий в настоящую минуту передо мной на столе Пригниц, который с бесконечной ученостью и на основании беспристрастнейшего научного обследования свыше четырех тысяч различных черепов в перешаренных им двух десятках покойницких Силезии - сообщает нам, что размеры и конфигурация костных частей человеческих носов любой страны или области, исключая Крымской Татарии, где все носы расплющены большим пальцем, так что о них невозможно составить никакого суждения, - гораздо более сходны, чем мы воображаем; - - различия между ними, по его словам, настолько ничтожны, что не заслуживают упоминания; - - статность же и красота каждого индивидуального носа, то, благодаря чему один нос превосходит другой и получает более высокую оценку, обусловлены хрящевыми и мясистыми его частями, в протоки и поры которых несутся кровь и жизненные духи, подгоняемые пылкостью и силой воображения, расположившегося тут же рядом (исключение составляют идиоты, которые, по мнению Пригница, много лет жившего в Турции, находятся под особым покровительством неба), - - откуда следует, - говорит Пригниц, - и не может не следовать, что пышность носа прямо пропорциональна пышности воображения его носителя.
По той же самой причине, то есть потому, что все это можно найти у Слокенбергия, я ничего не говорю и о Скродерии (Андреа), который, как всем известно, с таким жаром накинулся на Пригница - - доказывая на свой лад, сначала логически, а потом при помощи ряда упрямых фактов, что "Пригниц чрезвычайно удалился от истины, утверждая, будто фантазия рождает нос, тогда как наоборот - нос рождает фантазию".
- Тут ученые заподозрили Скродерия в некоем непристойном софизме - и Пригниц стал громко кричать на диспуте, что Скродерий подсунул ему эту мысль, - но Скродерий продолжал поддерживать свой тезис. - -
Отец между тем колебался, чью сторону ему принять в этом деле; как вдруг Амвросий Парей в один миг решил дело и вывел отца из затруднения, разом ниспровергнув обе системы, как Пригница, так и Скродерия.
Будьте свидетелем. - -
Я не сообщаю ученому читателю ничего нового - дальнейшим своим рассказом я только хочу показать ученым, что и сам знаю эту историю. - -
Названный Амвросий Парей, главный хирург и носоправ французского короля Франциска IX, был в большой силе у него и у двух его предшественников или преемников (в точности не знаю) и - если не считать промаха, допущенного им в истории с носами Тальякоция и в его способе их приставлять, - признавался всей коллегией врачей того времени наиболее сведущим по части носов, превосходившим всех, кто когда-нибудь имел с ними дело.
Этот самый Амвросий Парей убедил моего отца, что истинной и действительной причиной обстоятельства, которое привлекло к себе всеобщее внимание и на которое Пригниц и Скродерий расточили столько учености, остроумия и таланта, - является нечто совсем иное - длина и статность носа обусловлены попросту мягкостью и дряблостью груди кормилицы - так же как приплюснутость и крохотность плюгавых носов объясняется твердостью и упругостью этого питающего органа у здоровых и полных жизни кормилиц; - такая грудь хотя и украшает женщину, однако губительна для ребенка, ибо его нос настолько ею сплющивается, нажимается, притупляется и охлаждается, что никогда не доходит ad mensuram suam legitimam; {До законной своей величина (лат.).} - - но в случае дряблости или мягкости груди кормилицы или матери - уходя в нее, - говорит Парей, - как в масло, нос укрепляется, вскармливается, полнеет, освежается, набирается сил и приобретает способность к непрерывному росту.
У меня есть только два замечания по поводу Парея: я отмечаю, во-первых, что он все это доказывает и объясняет с величайшим целомудрием и в самых пристойных выражениях, - да сподобится же душа его за это вечного мира и покоя!
И во-вторых, что помимо победоносного сокрушения систем Пригница и Скродерия - - гипотеза Амвросия Парея сокрушила одновременно систему мира и гармонии, царивших в нашем семействе, и в продолжение трех дней сряду не только сеяла раздор между моими отцом и матерью, но также опрокидывала вверх дном весь наш дом и все в нем, за исключением дяди Тоби.
Столь забавный рассказ о том, как поссорился муж со своей женой, верно, никогда еще, ни в какую эпоху и ни в какой стране не проникал наружу через замочную скважину выходной двери!
Моя матушка, надо вам сказать - - но мне надо сначала сказать вам пятьдесят более нужных вещей - я ведь обещал разъяснить сотню затруднений - тысяча несчастий и домашних неудач кучей валятся на меня одно за другим - - корова вторглась (на другой день утром) в укрепления дяди Тоби и съела два с половиной рациона травы, вырвав вместе с ней дерн, которым обложен был его горнверк и прикрытый путь, - Трим желает во что бы то ни стало предать ее военному суду - корове предстоит быть расстрелянной - Слопу быть распятым - мне самому отристрамиться и уже при крещении обратиться в мученика - - какие же мы все жалкие неудачники! - надо меня перепеленать - - однако некогда терять время на сетования. - Я покинул отца лежащим поперек кровати с дядей Тоби возле него в старом, обитом бахромой кресле и пообещал вернуться к ним через полчаса, а прошло уже тридцать пять минут. - - В такое затруднительное положение, верно, никогда еще не попадал ни один несчастный автор; ведь мне надо, сэр, закончить фолиант Гафена Слокенбергия - передать разговор между моим отцом и дядей Тоби о том, как решают вопрос Пригниц, Скродерий, Амвросий Парей, Понократ и Грангузье, - перевести один рассказ Слокенбергия, а у меня уже просрочено целых пять минут! - Бедная моя голова! - О, если бы враги мои видели, что в ней творится!


^TГЛАВА XXXIX^U

Более забавной сцены не бывало в нашем семействе. - - - Чтобы воздать ей должное - - - я снимаю здесь колпак и кладу его на стол возле самой чернильницы: это придаст выступлению моему по затронутому вопросу больше торжественности - - быть может, моя любовь и слишком пристрастное отношение к моим умственным способностям меня ослепляют, но я искренне думаю, что верховный творец и зиждитель всех вещей никогда еще (или, по крайней мере, в тот период времени, когда я сел писать эту историю) не создавал и не собирал воедино семейства - - в котором характеры были бы вылеплены или противопоставлены в этом смысле драматически более удачно, чем в нашем, или которое было бы столь щедро наделено или одарено уменьем разыгрывать такие бесподобные сцены и способностью непрерывно их разнообразить с утра до вечера, как _семейство Шенди_.
Но самой забавной из таких сцен на нашем домашнем театре была, повторяю, сцена - частенько разыгрывавшаяся из-за этого самого вопроса о длинных носах - - - особенно когда воображение моего отца распалялось его изысканиями и он непременно желал также распалить воображение дяди Тоби.
Дядя Тоби всячески шел отцу навстречу при таких его попытках; с бесконечным терпением часами высиживал он, куря свою трубку, между тем как отец трудился над его головой, пробуя и так и этак внедрить в нее гипотезы Пригница и Скродерия.
Были ли они выше понимания дяди Тоби - - или находились с ним в противоречии - или мозг его подобен был _сырому_ труту, из которого невозможно добыть ни одной искры, - или был слишком загружен подкопами, минами, блиндами, куртинами и другими военными сооружениями, мешавшими дяде ясно разобраться в доктринах Пригница и Скродерия, - я не знаю - пусть схоластики - кухонные мужики, анатомы и инженеры передерутся из-за этого между собой. - -
Худо, конечно, тут было то, что каждое слово Слокенбергия отцу приходилось переводить для дяди Тоби с латинского, в котором отец был не очень силен, отчего перевод его не всегда оказывался безукоризненным - и преимущественно там, где требовалась полная точность. - Это, естественно, влекло за собой другую беду: - когда отец особенно усердствовал в своих стараниях открыть дяде Тоби глаза - - мысли его настолько же опережали перевод, насколько перевод опережал мысли" дяди Тоби; - - разумеется, как то, так и другое мало способствовало понятности наставлений моего отца.


^TГЛАВА XL^U

Дар логически мыслить при помощи силлогизмов - я разумею у человека - ибо у высших существ, таких, как ангелы и бесплотные духи, - все это делается, с позволения ваших милостей, как мне говорят, посредством _интуиции_; - низшие же существа, как хорошо известно вашим милостям, - - умозаключают посредством своих носов; впрочем, есть такой плавающий по морям (правда, не совсем спокойно) остров, обитатели которого, если мои сведения меня не обманывают, одарены замечательной способностью умозаключать точно таким же способом, нередко достигая при этом отличных результатов. - - Но это к делу не относится. - -
Дар проделывать это подобающим для нас образом - или великая и главнейшая способность человека умозаключать состоит, как учат нас логики, в нахождении взаимного соответствия или несоответствия двух идей при посредстве третьей (называемой medius terminus {Средний термин (лат.).}); совсем так, как кто-нибудь, по справедливому замечанию Локка, с помощью ярда находит у двух кегельбанов одинаковую длину, равенство которой не может быть обнаружено путем их _сопоставления_.
Если бы этот великий мыслитель обратил взоры на дядю Тоби и понаблюдал за его поведением, когда отец развивал свои теории носов, - как внимательно он прислушивается к каждому слову - и с какой глубокой серьезностью созерцает длину своей трубки каждый раз, когда вынимает ее изо рта, - - как подробно ее осматривает, держа между указательным и большим пальцем, сначала сбоку - потом спереди - то так, то этак, во всех возможных направлениях и ракурсах, - - то он пришел бы к заключению, что дядя Тоби держит в руках medius terminus и измеряет им истинность каждой гипотезы о длинных носах в том порядке, как отец их перед ним выкладывал. Это, в скобках замечу, было больше, нежели желал мой отец, - цель его философских лекций, стоивших ему такого труда, - заключалась в том, чтобы дать дяде Тоби возможность _понять_ - - - а вовсе не _обсуждать_, - - в том, чтобы он мог _держать_ граны и скрупулы учености - - а вовсе не взвешивать их. - - Дядя Тоби, как вы увидите в следующей главе, обманул оба эти ожидания.


^TГЛАВА XLI^U

- Как жаль, - воскликнул в один зимний вечер мой отец, промучившись три часа над переводом Слокенбергия, - как жаль, - воскликнул отец, закладывая в книгу бумажную полоску от мотка ниток моей матери, - как жаль, брат Тоби, что истина окапывается в таких неприступных крепостях и так стойко держится, что иногда ее невозможно взять даже после самой упорной осады. - -
Но тут случилось, как не раз уже случалось раньше, что фантазия дяди Тобж, не находя для себя никакой нищи в объяснениях моего отца по поводу Пригница, - - - унеслась незаметно на лужайку с укреплениями; - - тело его тоже было бы не прочь туда прогуляться - - так что, будучи с виду глубокомысленно погруженным в свой medius terminus, - - дядя Тоби в действительности столь же мало воспринимал рассуждения моего отца со всеми его "за" и "против", как если бы отец переводил Гафена Слокенбергия с латинского языка на ирокезский. Но произнесенное отцом образное слово осада волшебной своей силой вернуло назад фантазию дяди Тоби с быстротой звука, раздающегося вслед за нажатием клавиши, - дядя насторожился - и отец, увидя, что он вынул изо рта трубку и придвигает свое кресло поближе к столу, словно желая лучше слышать, - отец с большим удовольствием повторил еще раз свою фразу - - - с той только разницей, что исключил из нее образное слово _осада_, дабы оградить себя от кое-каких опасностей, которыми оно ему угрожало.
- Как жаль, - сказал отец, - что истина может быть только на одной стороне, брат Тоби, - если поразмыслить, сколько изобретательности проявили все эти ученые люди в своих решениях о носах. - - Разве носы можно порешить? - возразил дядя Тоби.
Отец с шумом отодвинул стул - - встал - надел шляпу - - в четыре широких шага очутился перед дверью - толчком отворил ее - наполовину высунул наружу голову - захлопнул дверь - не обратил никакого внимания на скрипучую петлю - вернулся к столу - выдернул из книги Слокенбергия бумажную закладку от мотка моей матери - поспешно подошел к своему бюро - медленно вернулся назад - обмотал матушкину бумажку вокруг большого пальца - расстегнул камзол - бросил матушкину бумажку в огонь - раскусил пополам ее шелковую подушечку для булавок - набил себе рот отрубями - разразился проклятиями; - но заметьте! - проклятия его целили в мозг дяди Тоби - - уже и без того порядком задурманенный - - проклятия отца были заряжены только отрубями - но отруби, с позволения ваших милостей, служили не более как порохом для пули.
К счастью, припадки гнева у моего отца бывали непродолжительны; ибо, покуда они длились, они не давали ему ни минуты покоя; и ничто так не воспламеняло моего отца, - это одна из самых неразрешимых проблем, с которыми мне когда-либо приходилось сталкиваться при наблюдениях человеческой природы, - ничто не оказывало такого взрывчатого действия на его гнев, как неожиданные удары, наносимые его учености простодушно-замысловатыми вопросами дяди Тоби. - - Даже если бы десять дюжин шершней разом ужалили его сзади в сто двадцать различных мест - он бы не мог проделать большего количества безотчетных движений в более короткое время - или прийти в такое возбуждение, как от одного несложного вопроса в несколько слов, некстати обращенного к нему, когда, позабыв все на свете, он скакал на своем коньке.
Дяде Тоби это было все равно - он с невозмутимым спокойствием продолжал курить свою трубку - в сердце его никогда не было намерения оскорбить брата - и так как голова его редко могла обнаружить, где именно засело жало, - - он всегда предоставлял отцу заботу остывать самостоятельно. - - В настоящем случае для этого потребовалось пять минут и тридцать пять секунд.
- Клянусь всем, что есть на свете доброго! - воскликнул отец, когда немного пришел в себя, заимствуя свою клятву из свода Эрнульфовых проклятий - (хотя, надо отдать отцу справедливость, он реже, чем кто-нибудь, этим грешил, как правильно сказал доктору Слопу во время беседы об Эрнульфе). - - Клянусь всем, что есть доброго и великого, братец Тоби, - сказал отец, - если бы не философия, которая оказывает нам такую могущественную поддержку, - вы бы вывели меня из терпения. - Помилуйте, под решениями о носах, о которых я вам говорил, я разумел, - и вы могли бы это понять, если бы удостоили меня капельки внимания, - разнообразные объяснения, предложенные учеными людьми самых различных областей знания, относительно причин коротких и длинных носов. - Есть одна только причина, - возразил дядя Тоби, - почему у одного человека нос длиннее, чем у другого: такова воля божья. - Это решение Грангузье, - сказал отец. - Господь бог, - продолжал дядя Тоби, возведя очи к небу и не обращая внимания на слова отца, - создатель наш, творит и складывает нас в таких формах и пропорциях для таких целей, какие согласны с бесконечной его мудростью. - - Это благочестивое объяснение, - воскликнул отец, - но не философское - в нем больше религии, нежели здравого смысла. - Немаловажной чертой в характере дяди Тоби было то - - что он боялся бога и относился, с уважением к религии. - - Вот почему, как только отец произнес свое замечание, - дядя Тоби принялся насвистывать Лиллибуллиро с еще большим усердием (хотя и более фальшиво), чем обыкновенно. - -
А что сталось с бумажной полоской от мотка ниток моей матери?


^TГЛАВА XLII^U

Нужды нет - - в качестве швейной принадлежности бумажная полоска от мотка ниток могла иметь некоторое значение для моей матери - она не имела никакого значения для моего отца в качестве закладки в книге Слокенбергия. Каждая страница Слокенбергия была для отца неисчерпаемой сокровищницей знания - раскрыть его неудачно отец не мог - а закрывая книгу, часто говорил, что хотя бы погибли все искусства и науки на свете вместе с книгами, в которых они изложены, - - хотя бы, - говорил он, - мудрость и политика правительств забыты были из-за неприменения их на практике и было также предано забвению все, что государственные люди писали или велели записать относительно сильных и слабых сторон дворов и королевской власти, - и остался один только Слокенбергий, - даже и в этом случае, - говорил отец, - его бы за глаза было довольно, чтобы снова привести мир в движение. Да, он был подлинным сокровищем, сводом всего, что надо было знать о носах и обо всем прочем! - - Утром, в полдень и вечером служил Гафен Слокенбергий отдохновением и усладой отца - отец всегда держал его в руках - вы бы об заклад побились, сэр, что это молитвенник, - так он был истрепан, засален, захватан пальцами на каждой странице, от начала и до конца.
Я не такой слепой поклонник Слокенбергия, как мой отец; - в нем, несомненно, есть много ценного; но, на мой взгляд, лучшее, не скажу - самое поучительное, но самое занимательное в книге Гафена Слокенбергия - его повести - - а так как был он немец, то многие из них не лишены выдумки, - - повести эти составляют вторую часть, занимающую почти половину его фолианта, и разделены на десять декад, по десяти повестей в каждой декаде. - - Философия зиждется не на повестях, и Слокенбергий, конечно, совершил оплошность, выпустив их в свет под таким заглавием! - Некоторые из его повестей, входящие в восьмую, девятую и десятую декады, я согласен, являются скорее веселыми и шуточными, чем умозрительными, - но, в общем, ученым следует на них смотреть как на ряд самостоятельных фактов, которые все так или иначе вращаются вокруг главного стержня его предмета, все были собраны им с большой добросовестностью и присоединены к основному труду в качестве пояснительных примеров к учению о носах.
Времени у нас довольно - и я, если позволите, мадам, расскажу вам девятую повесть из его десятой декады.


^TТОМ ЧЕТВЕРТЫЙ ТОМ ЧЕТВЕРТЫЙ^U

Multitudinis imperitae non formido
judicia; meis tamen, rogo, parcant
opusculis - in quibus fuit propositi
semper, a jocis ad seria, a seriis
vicissim ad jocos transire.

Joan. Saresberiensis,
Episcopus Lugdun.

SLAWKENBERGII FABELLA {*} ПОВЕСТЬ СЛОКЕНБЕРГИЯ

{* Так как книга "Hafen Slawkenberguis de Nasis" является чрезвычайной редкостью, то ученому читателю будет, может быть, небезынтересно познакомиться с оригиналом, из которого я привожу в виде образца несколько страниц, ограничиваясь на их счет замечанием, что в повествовательных частях латынь автора гораздо более сжата, чем та, которой он пользуется как философ, - и, по-моему, отличается большей чистотой. - Л. Стерн.}

Vespera quadam frigidula, В один прохладный августовский posteriori in parte mensis Augusti, вечер, приятно освеживший воздух после peregrinus, mulo fusco colore знойного дня, какой-то чужеземец, insidens, mantica a tergo, paucis верхом на карем муле, с небольшой indusiis, binis calceis, braccisque сумкой позади, заключавшей, несколько seriels coccineis repleta, рубашек, пару башмаков и пару Argentoratum ingressus est. Militi ярко-красных атласных штанов, въехал в eum percontanti, quum portas город Страсбург. На вопрос часового, intraret, dixit, se apud Nasorum остановившего его в воротах, чужеземец promontorium fuisse, Francofurtum отвечал, что он побывал на _Мысе proficisci, et Argentoratum, Носов_ - направляется во Франкфурт - и transitu ad fines Sarmatiae mensis через месяц будет снова в Страсбурге intervalle, reversurum. по пути к пределам Крымской Татарии.

Miles peregrini in faciem Часовой посмотрел чужеземцу в suspexit - Di boni, nova forma nasi! лицо - - отроду никогда он не видывал
такого Носа!

At multum mihi profuit, inquit peregrinus, carpum amento extrahens, - Он сослужил мне превосходную e quo pependit acinaces: Loculo службу, - сказал чужеземец, после чего manum inseruil; et magna cum высвободил руку из петли в черной urbanitate, pilei parte anteriore ленте, на которой висела короткая tacta manu sinistra, ut extendit сабля, пошарил в кармане и, с отменной dextram, militi florinum dedit et учтивостью прикоснувшись левой рукой к processit! переднему краю своей шапки, протянул
вперед правую - сунул часовому флорин
и поехал дальше.

Dolet mihi, ait miles, - Как досадно, - сказал часовой, tympanistam nanum et valgum обращаясь к кривоногому alloquens, virum adeo urbanum карлику-барабанщику, - что такой vaginam perdidisse: itinerari haud обходительный человек, видимо, потерял poterit nuda acinaci; neque vagiuam свои ножны; он не может продолжать toto Argentorato, habilem inveniet. свое путешествие с обнаженной саблей, - Nullam unquam habui, respondit и едва ли ему удастся найти во всем peregrinus respiciens - seque Страсбурге подходящие для нее ножны. - comiter inclinans - hoc more gesto, - Никогда не было у меня ножен, - nudam acinacem elevans, mulo lento возразил чужеземец, оборачиваясь к progrediente, ut nasum tuerii часовому и вежливо поднося руку к possim. шапке. - - Я ношу ее вот так, -
продолжал он, поднимая обнаженную
саблю, в то время как мул его медленно
двигался вперед, - для того чтобы
охранять мой нос.

Non immerito, benigne - Он вполне того заслуживает, peregrine, respondit miles. любезный чужеземец, - отвечал часовой.

Nihili aestimo, ait ille - Гроша он не стоит, - сказал tympanista, e pergamena factitus кривоногий барабанщик, - ведь он из est. пергамента.

Prout christianus suin, inquit - Так же верно, как то, что я miles, nasus ille, ni sexties major добрый католик, - сказал часовой, - sit, meo esset conformis. нос его во всем похож на мой, он
только в шесть раз больше.

Crepitare audivi, ait - Я слышал, как он трещит, - tympanista. сказал барабанщик.

Mehercule! sanguinem emisit, - А я, ей-богу, видел, как из respondit miles. него идет кровь, - отвечал часовой.

Miseret me, inquit tympanista, - Как жаль, - воскликнул qui non ambo tetigimus! кривоногий барабанщик, - что мы его не
потрогали!

Eodem temporis puncto, quo haec В то самое время, когда res argumentata fuit inter militem происходил такой спор между часовым и et tympanistam, disceptabatur ibidem барабанщиком, - тот же вопрос tubicine et uxore sua, qui tune обсуждался трубачом и женой его, accesserunt, et peregrino которые как раз подошли и остановились praetereunte, restiterunt. посмотреть на проезжавшего чужеземца.

Quantus nasus! aeque longus - Господи боже! - Вот так нос! est, ait tubicina. ac tuba. Длинный, как труба, - сказала
трубачова жена.

Et ex eodem metallo, ait - И из того же металла, - сказал tubicen, velut sternutamento audias. трубач, - ты только послушай, как он
чихает!

Tantum abest, respondit illa, - Сладкогласно, как флейта, - quod fistulam dulcedine vincit. отвечала жена.

Aeneus est, ait tubicen. - Настоящая медь! - сказал
трубач.

Nequaquam, respondit iixor. - Ничего подобного! - возразила
жена.

Rursum affirme, ait tubicen, - Повторяю тебе, - сказал трубач, quod aeneus est. - что это медный нос.

Rem penitus explorabo; prius - Я этого так не оставлю, - enim digito tangam, ait uxor, quam сказала трубачова жена, - не лягу dormivero. спать, пока не потрогаю его пальцем.

Mulus peregrini gradu lento Мул чужеземца двигался так progressus est, ut unumquodque медленно, что чужеземец слышал до verbum controversiae, non tantum последнего слова весь спор не только inter militem et tympanistam, verum между часовым и барабанщиком, но также etiam inter tubicinem et uxorem между трубачом и его женой. ejus, audiret.

Nequaquam, ait ille, in muli - Ни в коем случае! - сказал collum fraena demittens, et manibus чужеземец, опуская поводья на шею мула ambabus in pectus positis (mulo и скрещивая на груди руки, как святой lente progrediente), nequaquam, ait (мул его тем временем продолжал ille respiciens, non necesse est ut плестись тихонько вперед). - Ни в коем res isthaec dilucidata foret. Minime случае! - сказал он, возводя глаза к gentium! meus nasus nunquam небу, - несмотря на все клеветы и tangetur, dum spiritus hos reget разочарования - я не в таком долгу artus - Ad quid agendum? ait uxor перед людьми - - чтобы представлять им burgomagistri. это доказательство. - Ни за что на
свете! - сказал он, - я никому не
позволю прикоснуться к моему носу,
пока небо дает мне силу. - Для какой
надобности? - спросила жена
бургомистра.

Peregrinus illi non respondit. Чужеземец не обратил внимания на Votum faciebat tune temporis sancto бургомистрову жену, - он творил обет Nicolao; quo facto, in sinum dextrum святителю Николаю; сотворив его, он inserens, e qua negligenter pependit расправил руки с такой же acinaces, lento gradu processit per торжественностью, как скрестил их, plateam Argentorati latam quae ad взял поводья в левую руку и, засунув diversoiium temnlo ex adversum за пазуху правую с висевшей на ее ducit. запястье короткой саблей, поехал
дальше на своем муле, еле волочившем
ноги, по главным улицам Страсбурга,
пока случай не привел его к большой
гостинице на рыночной площади, против
церкви.

Peregrinus mulo descendes Спешившись, чужеземец велел stabulo includit, et manticam отвести своего мула в конюшню, а сумку inferri jussit: qua aperta et внести в комнату; открыв ее и достав coccineis sericis femoralibus оттуда ярко-красные атласные штаны с extractis cum argenteo laciniato отороченным серебряной бахромой - perizwmati, his sese induit, (придатком к ним, который я не решаюсь statimque, acinaci in manu, ad перевести) - он надел свои штаны с forum deambulavit. отороченным бахромой гульфиком и
сейчас же, держа в руке короткую
саблю, вышел погулять на большую
городскую площадь.

Quod ubi peregrinus esset Не успел чужеземец пройтись три ingressus, uxorem tubicinis obviam раза по площади, как увидел идущую ему euntem aspicit; illico cursum навстречу жену трубача: - испугавшись flectit, metuens ne nasus suus покушения на свой нос, он круто exploraretur, atque ad diversorium повернулся и поспешил назад в regressus est - exuit se vestibus; гостиницу - - переоделся, уложил в braccas coccineas sericas manticae сумку ярко-красные атласные штаны и т. imposuit muluniqae educi jussit. д. и велел подать себе мула.

Francofurtum proficiscor, ait - Еду во Франкфурт, - сказал ille, et Argentoratum quatuor abhinc чужеземец, - и ровно через четыре hebdomadis revertar. недели прибуду снова в Страсбург.

Bene curasti hoc jumentum? - Надеюсь, - продолжал чужеземец, (ait) muli iaciem manu demulcens - погладив мула левой рукой по голове, me, manticamque meam, plus sexcentis перед тем как сесть на него верхом, - mille passibus portavit. что вы хорошо покормили этого верного
моего слугу: - - - он вез меня и мою
поклажу свыше шестисот миль, -
продолжал он, похлопывая мула по
спине.

Longa via est! respondet - Какой долгий путь, сударь, - hospes, nisi plurimum esset negoti. сказал хозяин гостиницы, - - - видно, - Enimvero, ait peregrinus, a важное у вас было дело! - О, да, да, - Nasorum promontorio redii, et nasum отвечал чужеземец, - я побывал на speciosissimum, egregiosissimumque Мысе Носов и, благодарение богу, quem unquam quisquam sortitus est, раздобыл себе один из самых видных и acquisivi. пригожих носов, какие когда-либо
доставались человеку.

Dum peregrinus hanc miram В то время как чужеземец давал rationem de seipso reddit, hospes et эти удивительные сведения о себе, uxor ejus, oculis intentis, хозяин гостиницы и хозяйка смотрели во peregrini nasum contemplantur - Per все глаза на его нос. - Клянусь святой sanctos sanctasque omnes, ait Радагундой, - сказала про себя жена hospitis uxor, nasis duodecim содержателя гостиницы, - он будет maximis in toto Argentorato major побольше дюжины самых больших носов во est! - estne, ait illa mariti in всем Страсбурге, вместе взятых! Не aurem insusurrans, nonne est nasus правда ли, - шепнула она на ухо мужу, praegrandis? - не правда ли, роскошный нос?

Dolus inest, anime mi, ait - Тут что-то нечисто, душа моя, - hospes - nasus est falsus. сказал хозяин гостиницы, - нос
поддельный. -

Verus est, respondit uxor - - Самый настоящий, - отвечала
жена. -

Ex abiete factus est, ait ille, - Еловый нос, - сказал хозяин, - terebinthinum olet - от него пахнет скипидаром. -

Carbunculus inest, ait uxor. - На нем сидит прыщ, - сказала
жена.

Mortuus est nasus, respondit - Мертвый нос, - возразил хозяин. hospes.

Vivus est, ait illa, - et si - Живой нос, - и не жить мне ipsa vivam, tangam. самой, - сказала жена хозяина, - если
я его не потрогаю.

Votum feci sancto Nicolao, ait - Я дал сегодня обет святителю peregrimis, nasum meum intactum fore Николаю, - сказал чужеземец, - что нос usque ad - Quodnam tempus? illico мой останется нетронутым до... Тут respoadit illa. чужеземец замолчал, воздев глаза к
небу. - До каких пор? - поспешно
спросила жена хозяина.

Minimo tangetur, inquit ille - Останется никем не тронутым, - (manibus in pectus compositis) usque сказал он (складывая на груди руки), - ad illam horam - Quam horam? ait до того часа... - - До какого часа? - illa. - Nullam, respondit воскликнула жена хозяина. - - Никогда! peregrinus, donec pervenio ad - Quem - - никогда! - сказал чужеземец, - locum, - obsecro? ait illa - - пока я не достигну... - - Ради бога! Peregrinus nil respondens mulo Какого места? - спросила хозяйка. - - conscenso, diseessit. Чужеземец, не ответив ни слова, сел на
мула и уехал.




Не сделал он еще и полумили по дороге во Франкфурт, а уже весь город Страсбург пришел в смятение по поводу его носа. Колокола звонили повечерие, призывая страсбуржцев к исполнению религиозных обрядов и завершению дневной работы молитвой; - - ни одна душа во всем Страсбурге их не слышала - город похож был на рой пчел - - мужчины, женщины и дети (под непрекращавшийся трезвон колоколов) метались туда и сюда - из одной двери в другую - взад и вперед - направо и налево - поднимаясь по одной улице и спускаясь по другой - вбегая в один переулок и выбегая из другого - - Вы видели его? Вы видели его? Вы видели его? Кто его видел? Ради бога, кто его видел?
- Вот незадача! Я ходила к вечерне! - - Я стирала, я крахмалила, я прибирала, я стегала. - Ах ты, боже мой! Я его не видела - я его не потрогала! - - Ах, кабы я была часовым, кривоногим барабанщиком, трубачом, трубачовой женой, - стоял общий крик и вопль на каждой улице и в каждом закоулке Страсбурга.
В то время как в великом городе Страсбурге царила эта суматоха и неразбериха, обходительный чужеземец ехал себе потихоньку на муле во Франкфурт, словно ему не было никакого дела до этого, - разговаривая всю дорогу обрывистыми фразами то со своим мулом - то с самим собой - - - то со своей Юлией.
- О Юлия, обожаемая моя Юлия! - Нет, я не буду останавливаться, чтобы дать тебе съесть этот репейник, - и надо же, чтобы презренный язык соперника похитил у меня наслаждение, когда я уже готов был его отведать. -
- Фу! - это всего только репейник - брось его - вечером ты получишь лучший ужин.
- - Изгнан из родной страны - вдали от друзей - от тебя. -
- Бедняга, до чего же тебя истомило это путешествие! - Ну-ка - чуточку поскорее - в сумке у меня только две рубашки - пара ярко-красных атласных штанов да отороченный бахромой... Милая Юлия!
- Но почему во Франкфурт! - Ужели незримая рука тайно ведет меня по этим извилистым путям и неведомым землям?
- Ты спотыкаешься! Николай-угодник! на каждом шагу - - этак мы всю ночь проковыляем, не добравшись...
- До счастья - - иль мне суждено быть игрушкой случая и клеветы - обречен на изгнание, не быв уличен - выслушан - ощупан, - если так, почему не остался я в Страсбурге, где правосудие - - но я поклялся - полно, тебя скоро напоят - святителю Николаю! - О Юлия! - - Что ты насторожил уши? - Это только путник, и т. д.
Чужеземец продолжал себе ехать, беседуя таким образом со своим мулом и с Юлией, - пока не прибыл к постоялому двору, добравшись до которого сейчас же соскочил с мула - присмотрел, согласно своему обещанию, чтобы его хорошо покормили, - - снял сумку с ярко-красными атласными штанами и т. д. - - заказал себе на ужин омлет, лег около двенадцати в постель и через пять минут крепко заснул.
В этот самый час, когда поднявшаяся в Страсбурге суматоха утихла с наступлением ночи, - - страсбуржцы тоже мирно улеглись в свои постели, но не с тем, чтобы дать, как он, отдых душе своей и телу; царица Мэб, эта шалунья-эльф, взяла нос чужеземца и, не уменьшая его размеров, всю ночь усердно его расщепляла и разделяла на столько носов разного покроя и фасона, сколько в Страсбурге было голов, способных вместить их. Аббатиса Кведлинбургская, приехавшая на этой неделе в Страсбург с четырьмя высшими должностными лицами своего капитула: настоятельницей, деканшей, второй, уставщицей и старшей канониссой, чтобы обратиться в университет за советом по щекотливому вопросу, какие надо делать прорехи в юбках, - была больна всю эту ночь.
Нос обходительного чужеземца взобрался на верхушку шишковидной железы ее мозга и произвел такую кутерьму в головах четырех ее почтенных спутниц, что всю ночь ни на мгновение не могли они сомкнуть глаз - - ни в одной части тела не удалось им сохранить спокойствие - словом, наутро все они встали похожие на привидения.
Исповедницы третьего ордена Святого Франциска - - монахини горы _Голгофы - - премонстранки - - клюнистки {Гафен Слокенбергий имеет здесь в виду клюнийских бенедиктинок, орден которых основан был в 940 году клюнийским аббатом Одо. - Д. Стерн.} - картезианки_ и все монахини орденов со строгим уставом, лежавшие в ту ночь на шерстяных одеялах или на власяницах; были еще в худшем положении, чем аббатиса Кведлинбургская, - так они всю ночь напролет ворочались и метались, метались и ворочались с одного бока на другой - монахини некоторых общин исцарапали и искалечили себя до смерти - когда они поднялись с постели, с них была живьем содрана кожа - каждая думала, что это Святой Антоний опалил их для испытания своим огнем, - -словом, ни одна из них ни разу не сомкнула глаз за всю ночь, от вечерни до заутрени.
Монахини Святой Урсулы поступили благоразумнее - они даже и не пробовали ложиться в постель.
Страсбургский декан, пребендарий, члены капитула и младшие каноники (торжественно собравшись, утром для обсуждения вопроса о лепешках на масле) очень жалели, что не последовали примеру монахинь Святой Урсулы. - - - Благодаря суматохе и беспорядку, царившим накануне вечером, булочники совсем позабыли поставить тесто - во всем Страсбурге нельзя было достать к завтраку лепешек на масле - вся площадь перед собором была в непрерывном волнении - такого повода к бессоннице и беспокойству и такого рьяного расследования причин этого беспокойства в Страсбурге не бывало с тех пор, как Мартин Лютер перевернул своим учением весь этот город вверх дном.
Если нос чужеземца позволил себе забраться таким образом в миски {Мистер Шенди свидетельствует свое почтение ораторам и стилистам - для него совершенно явно, что Слокенбергий сбился здесь со своего образного языка - в чем он очень часто бывает повинен; - как переводчик, мистер Шенди приложил все усилия, чтобы удержать его в должных границах, - но здесь это оказалось невозможным. - Л. Стерн.} духовных орденов и т. д., то как же бесцеремонно вел он себя в мисках мирян! - Описать это не под силу моему изношенному вконец перу, хотя я готов признать (_восклицает_ Слокенбергий _с большей шаловливостью, чем я мог от него ожидать_), что на свете есть нынче много прекрасных сравнений, которые могли бы дать моим соотечественникам неплохое представление об этом; но в заключительной части такого солидного фолианта, написанного для них и отнявшего у меня большую часть жизни, - разве не было бы с их стороны неразумием ожидать, что у меня найдется досуг или охота искать такие сравнения, даже если я согласен, что они существуют? Довольно будет сказать, что сумятица и неразбериха, вызванные этим носом в воображении страсбуржцев, достигли таких размеров - такую он забрал власть над всеми умственными способностями страсбуржцев - столько диковинных вещей, ни в ком не возбуждавших сомнения, рассказывалось о нем повсюду с необыкновенным красноречием и клятвенными уверениями - что он стал единственным предметом разговоров и удивления, - все страсбуржцы до единого: добрые и злые - богачи и бедняки - ученые и невежды - доктора и студенты - госпожи и служанки - благородные и простые - монахини и мирянки - только то и делали, что ловили о нем новости, - все глаза в Страсбурге жаждали его увидеть - - каждый палец в Страсбурге - от большого до мизинца - сгорал желанием его потрогать.
Еще больше жару придало столь жгучему желанию, если только в этом была какая-нибудь надобность, - то, что часовой, кривоногий барабанщик, трубач, трубачова жена, вдова бургомистра, хозяин гостиницы и жена хозяина гостиницы, как ни расходились между собой их показания и описания носа чужеземца, - все сходились в двух вещах - в том, во-первых, что чужеземец поехал во Франкфурт и вернется в Страсбург только через месяц и что, во-вторых, был ли его нос настоящим или поддельным, сам он в полном смысле слова писаный красавец - что за статный мужчина - какой элегантный! - самый щедрый - самый обходительный из всех, кто когда-либо вступал в ворота Страсбурга; - проезжая по улицам с короткой саблей, свободно висевшей у него на запястье, - и прохаживаясь по площади в ярко-красных атласных штанах, - он держался с такой милой непринужденной скромностью и в то же время с таким достоинством, - что (если бы ему не стоял поперек дороги нос) он полонил бы сердца всех девиц, бросавших на него взоры.
Я не обращаюсь к сердцам, чуждым трепета и порывов настолько возбужденного любопытства, чтобы оправдать образ действий аббатисы Кведлинбургской, настоятельницы, деканши и второй уставщицы, пославших в полдень за женой трубача: та проследовала по улицам Страсбурга с мужниной трубой в руке - лучшим инструментом, какой она могла найти в столь короткий срок для пояснения своей теории. - Жена трубача пробыла у аббатисы всего только три дня.
А часовой и кривоногий барабанщик! - Только древние Афины могли бы тут с ними сравниться! Они читали прохожим лекции под городскими воротами с торжественностью Хрисиппа и Крантора, поучавших под одним из афинских портиков.
Хозяин гостиницы со своим конюхом по левую руку ораторствовал в том же стиле - под портиком или в подворотне конюшни, - а жена его читала лекции для более узкого круга слушателей в задней комнате. Жители города валили к ним толпой - не разношерстной - но одни к одному, другие к другому, как это всегда бывает, когда людей распределяет вера и легковерие, - словом, каждый страсбуржец рвался за сведениями - и каждый страсбуржец получал те сведения, какие ему были желательны.
Стоит отметить для пользы всех профессоров натуральной философии и им подобных, что едва только жена трубача по окончании частных своих лекций у аббатисы Кведлинбургской выступила публично, взобравшись для этого на табурет посреди главной городской площади, - она нанесла огромный ущерб другим ученым ораторам, сразу завербовав себе в слушатели самую фешенебельную часть страсбургского населения. - Но когда профессор философии (восклицает Слокенбергий) вооружен _трубой_ в качестве орудия доказательства, скажите на милость, кто из его научных соперников может рассчитывать быть услышанным рядом с ним?
В то время как люди невежественные усердно спускались по этим трубам осведомления на дно колодца, где _Истина_ держит свой маленький двор, - ученые не менее деятельно выкачивали ее наверх по трубам диалектической индукции - - фактами они не интересовались - они заняты были умозаключениями. -
Ни одна ученая корпорация не бросила бы на этот предмет столько света, как медицинский факультет, - если бы все его диспуты не вращались вокруг жировиков и отечных опухолей, от которых он, хоть убей, никак не мог отделаться. - Нос чужеземца не имел ничего общего с жировиками и отечными опухолями.
Было, однако, весьма убедительно доказано, что столь увесистая масса инородной материи не может накопиться и сосредоточиться на носу во время пребывания младенца in utero {В утробе (лат.).} без нарушения устойчивого равновесия плода, отчего тот непременно опрокинулся бы головой вниз за девять месяцев до срока. -
- - Оппоненты соглашались с этой теорией - они лишь отрицали выводимые из нее следствия.
И если бы в самом зародыше и при зачатках образования такого носа, еще до его появления на свет, не было заложено, - говорили они, - нужного количества вен, артерий и т. д. для достаточного его питания, то он не мог бы (это не касается случая с жировиками) правильно расти и держаться впоследствии.
Все это было опровергнуто в диссертации о питании и его действии на расширение сосудов, а также на рост и растяжение мышечных частей до самых фантастических размеров. - Увлекшись этой теорией, авторы ее дошли даже до утверждения, что в природе нет такой силы, которая могла бы помешать носу достигнуть величины человека.
Их противники доказали по всем правилам, что такого несчастья бояться нечего, покуда человек имеет только один желудок и одну пару легких, - ибо желудок, - говорили они, - есть единственный орган, предназначенный для принятия пищи и превращения ее в хилус, - а легкие представляют единственное орудие для образования крови; - но желудок не может перерабатывать больше, того, что ему доставляется аппетитом; и если даже допустить, что человек способен перегружать свой желудок, природа все же поставила границы его легким - машина эта определенной величины и силы и может совершать в определенное время лишь определенное количество работы - иными словами, она может производить ровно столько крови, сколько требуется для одного человека, не больше; таким образом, - доказывали они, - если бы нос был величиной с человека - это неизбежно привело бы к омертвению организма; а поскольку нечем было бы поддерживать и человека и его нос, то или нос непременно отвалился бы от человека, или человек отвалился бы от своего носа.
- Природа приспособляется к таким случайностям, - возражали оппоненты, - иначе что вы скажете о целом желудке - и целой паре легких и только половине человека, когда, например, обе его ноги отхвачены пушечным ядром?
- Он умирает от полнокровия, - следовал ответ, - или станет харкать кровью и в две или три недели угаснет от чахотки. -
- - Случается и совсем иное, - - возражали оппоненты. - -
- Не должно случаться, - получали они ответ.
Более пытливые и вдумчивые исследователи природы и ее произведений хотя и шли рука об руку порядочную часть пути, под конец, однако, так же разделились в своих суждениях по поводу этого носа, как и члены медицинского факультета.
Они дружески соглашались, что существует правильное геометрическое соотношение между различными частями человеческого тела и их различным назначением, различными должностями и отправлениями, которое может нарушаться лишь в известных пределах, - что Природа хотя и позволяет себе шалости - но они ограничены известным кругом - относительно диаметра которого эти естествоиспытатели не могли столковаться.
Логики держались существа затронутого вопроса гораздо ближе, чем все другие категории ученых; - они начинали и кончали словом _нос_; и если бы не petitio principii {Требование основания (лат.).}, на которое натолкнулся самый искусный из них; вся контроверза была бы сразу улажена.
- Нос, - доказывал этот логик, - не может кровоточить без крови - и не просто крови - а крови, совершающей в нем обращение, при котором только и возможно следование капель - (струя есть лишь более быстрое следование капель, и потому я на ней не останавливаюсь, - сказал он). - А так как смерть, - продолжал логик, - есть не что иное, как застой крови -
- Я отвергаю это определение. - Смерть есть отделение души от тела, - заявил его противник. - Стало быть, между нами нет согласия относительно нашего оружия, - сказал логик. - Стало быть, не стоит и затевать этот спор, - возразил его противник.
Цивилисты были еще более лаконичны; то, что они предложили, скорее похоже было на судебное постановление - чем на доказательство.
- Если бы такой чудовищный нос, - говорили они, - был настоящий нос, его не потерпело бы никакое гражданское общество, - а если бы он был поддельный - то обман общества подобными фальшивыми знаками и эмблемами был бы еще большим нарушением его прав и оказался бы еще менее допустимым.
Единственным возражением на решение цивилистов было то, что если таким образом что-нибудь доказывалось, так только то, что нос чужеземца не был ни настоящим, ни поддельным.
Это оставляло простор для продолжения контроверзы. Адвокаты церковного суда утверждали, что нет никаких оснований для прекращения расследования, поскольку чужеземец ex mero motu {По собственному почину (лат.).} признался в том, что побывал на Мысе Носов и достал себе один из самых видных и т. д. и т. д. - На это последовал ответ: невозможно, чтобы была такая местность, как Мыс Носов, а ученые не знали бы, где она находится. Представитель страсбургского епископа взял сторону адвокатов и разъяснил суть дела в трактате об иносказательных выражениях, показав, что Мыс Носов есть просто аллегорическое выражение и означает всего-навсего, что природа наделила чужеземца длинным носом; в доказательство представитель епископа ссылался, обнаруживая большую эрудицию, на нижеприведенные авторитеты {Nonnulli ex nostratibus eadem loquendi formula utun. Quinimo et Logistae et Cononistae - Vid. Parce Barne Jas in d. L. Provincial. Constitut. de eonjec. vid. Vol. Lib. 4. Titul. 1. n. 7 qua etiam in re conspir. Om. de Promontorio Nas. Tichmak. ff. d. lit. 3 fol. 189. passim. Vid. Glos. de eontrahene. empt. etc. nee non J. Scrudr. in cap. refut. per totum. Cum his cons. Rever. J. Tubal, Sentent, et Prov. cap. 9 ff. 11, 12. obiter. V. et Libru'm, cui Tit de Terris et Phras. Belg. ad finen, cum comment. N. Bardy Belg. Vid. Scrip. Argentotarens. de Antiq. Ecc. in Episc. Archiv. fid coll. per. Von lacobum Koinshoven Folio Argent. 1583, praeeip. ad fiaem. Qmbus add. Rebufа K in L. obvenire de Signif. Nom. ff. fol. et de jure Cent, et Civil, de protib. aliena feud. per federa, test. Joha. Luxius in prolegom. quem velim videas, J de Analy. Cap. 1, 2, 3. Vid. Idea. - Л. Стерн.}, и таким образом вопрос получил бы окончательное решение, если бы не обнаружилось, что девятнадцать лет тому назад с помощью этих самых ссылок решен был спор о некоторых льготах для деканских и калитульских земель.
Случилось, - не скажу, к ущербу для истины, потому что, поступая так, они косвенно ее поддерживали, - случилось, что оба страсбуртских университета - лютеранский, основанный в 1538 году Яковом Стурмием, советником сената, - и папистский, основанный австрийским эрцгерцогом Леопольдом, - как раз в это время прилагали всю глубину своей учености (если исключить оттуда ровно столько, сколько потребовалось для дела аббатисы Кведлинбургской о юбочных прорехах) - на решение вопроса, будет ли осужден на вечные муки Мартин Лютер.
Папистские доктора взялись доказать a priori {Как нечто самоочевидное (лат.).}, что вследствие неотвратимого влияния планет 22 октября 1483 года, - - когда Луна находилась в двенадцатом разделе зодиака, Юпитер, Марс и Венера - в третьем, а Солнце, Сатурн и Меркурий все вместе - в четвертом, - Лютер непременно и неизбежно должен быть осужден - и что, как прямое следствие отсюда, его учение тоже должно быть осуждено.
Изучение его гороскопа, на котором пять планет сразу были в сочетании со Скорпионом {Наес mira, satisque horrenda. Planelarum coitio sub Scorpio Asierismo in nona coeli statione, quam Arabes religion! deputabant, eiiicit Martinum Lutherum sacrilegum hereticum, Christianae religionis hostem acerrimum atque prophanum. ex horoscopi directione ad Martis coitum, religiosissimus obiit, ejus Anima selectissima ad infernos navigavit-ab Alecto, Tisiphone et Megara, flagellis igneis cruciata perenniter.
- Lucas Gaurieus in Tractatu astrologico de praeteritis multorum homimim accidentibus per genituras examinatis. - Л. Стерн. - Это поразительно и весьма устрашающе. Сочетание планет под созвездием Скорпиона в девятом разделе неба, который арабы отводят религии, показывает Мартжна Лютера нечестивым еретиком, злейшим и притом невежественным врагом христианской религии, а из гороскопа, приуроченного к сочетанию Марса, очевиднейшим образом явствует, что преступнейшая душа его отплыла в преисподнюю - постоянно терзаемая огненными плетьми Алекто, Тизифоны и Мегеры.
- Лука Гаврский в "Астрологическом трактате о несчастьях, при ключившихся со многими людьми и истолкованных посредством гороскопов".} (читая это место, отец всегда качал головой) в девятом разделе зодиака, отводимом арабами религии, - показало, что Мартин Лютер ни в грош не ставил это дело, - - а из гороскопа, приуроченного к сочетанию Марса, - тоже ясно было видно, что ему пришлось умереть с проклятиями и богохульствами - вихрем которых душа его (погрязшая в грехе) унесена была на всех парусах прямо в огненное озеро ада.
Лютеранские богословы сделали на это маленькое возражение, указав, что душа, принужденная уплыть таким образом с попутным ветром, принадлежала, очевидно, другому человеку, родившемуся 22 октября 1483 года, - поскольку из метрических книг города Эйслебена в графстве Мансфельд явствует, что Лютер родился не в 1483, а в 1484 году, и не 22 октября, а 10 ноября, в канун Мартинова дня, почему и назван был Мартином.
- Я должен на минуту прервать свой перевод, ибо чувствую, что не сделай я этого, мне, как и аббатисе Кведлинбургской, не удастся сомкнуть глаз в постели. - - Надо сказать читателю, что отец всегда читал дяде Тоби это место из Слокенбергия не иначе, как с торжеством - не над дядей Тоби, который нисколько ему не противоречил, - но над целым миром.
- Вот видите, братец Тоби, - говорил он, возводя глаза к небу, - христианские имена вещь вовсе не такая безобидная; - если бы этого Лютера назвали не Мартином, а каким-нибудь другим именем, он был бы осужден на вечные муки. - Отсюда не следует, - прибавлял он, - что я считаю имя Мартин хорошим именем, - далеко нет - оно лишь чуточку получше нейтрального имени - но хоть и чуточку, - а, вот видите, это все-таки оказало ему услугу.
Отец знал не хуже, чем ему мог бы доказать самый искусный логик, какая это слабая опора для его гипотезы; - но удивительна также слабость человека: стоит такой гипотезе подвернуться ему под руку, он уже при всех своих стараниях не может от нее отделаться; именно по этой причине, хотя в Декадах Гафена Слокенбергия есть много столь же занимательных историй, как и переводимая мною, ни одна из них не доставляла отцу и половины такого удовольствия: она угождала сразу двум его самым причудливым гипотезам - его _именам_ и его _носам_. - Смею утверждать, что, перечитай он всю Александрийскую библиотеку, если бы судьба не распорядилась ею иначе, все-таки он не нашел бы ни одной книги и ни одной страницы, которые одним ударом убивали бы наповал двух таких крупных зайцев.
Оба страсбургских университета трудились в поте лица над последним плаванием Лютера. Протестантские богословы доказали, что он не встретил попутного ветра, как утверждали богословы папистов; а так как всякому известно, что прямо против ветра плыть нельзя, - то они занялись определением, на сколько румбов Мартин отклонился в сторону, если его плавание вообще состоялось; обогнул ли он мыс или был прибит к берегу; поскольку же выяснение этого вопроса было весьма назидательно, по крайней мере для тех, кто смыслил в такого рода мореплавании, они несомненно продолжали бы им заниматься, несмотря на величину носа чужеземца, если бы величина носа чужеземца не отвлекла внимание публики от вопроса, которым они занимались, - им пришлось последовать общему примеру.
Аббатиса Кведлинбургская с четырьмя своими спутницами не была для этого препятствием; ибо огромный нос чужеземца занимал в воображении этих дам столько же места, как и щекотливый вопрос, ради которого они приехали, - дело с прорехами на юбках, таким образом, заглохло - словом, типографщики получили приказание разобрать набор - все споры прекратились.
Четырехугольная шапочка с шелковой кисточкой наверху - против ореховой скорлупы - вы уже догадались, по какую сторону носа расположатся оба университета.
- Это выше разумения, - восклицали богословы, расположившиеся по одну сторону.
- Это ниже разумения, - восклицали богословы, расположившиеся по другую сторону.
- Догмат веры, - восклицал один.
- Чепуха, - говорил другой.
- Вещь вполне возможная, - восклицал один.
- Вещь невозможная, - говорил другой.
- Могущество божие бесконечно, - восклицали носариане, - бог все может.
- Он не может ничего такого, - возражали антиносариане, - что содержит в себе противоречие.
- Он может сделать материю мыслящей, - говорили носарпане.
- Так же, как вы можете сделать бархатную шапочку из свиного уха, - возражали антиносариане.
- Он может сделать так, чтобы два да два равнялось пяти, - возражали папистские богословы. - Это ложь, - говорили их противники. -
- Бесконечное могущество есть бесконечное могущество. - говорили богословы, защищавшие реальность носа. - - Оно простирается только на то, что возможно, - возражали лютеране.
- Господи боже, - восклицали папистские богословы, - он может, если сочтет нужным, сотворить нос величиной в соборную колокольню города Страсбурга.
Но колокольня страсбургского собора больше и выше всех соборных колоколен, какие можно увидеть на свете, и антиносариане отрицали, что человек, по крайней мере среднего роста, может носить нос длиной в пятьсот семьдесят пять геометрических футов. - Папистские доктора клялись, что это возможно. - Лютеранские доктора говорили: - Нет, - это невозможно.
Сейчас же начался новый ожесточенный диспут - о протяжении и границах атрибутов божиих. - Диспут этот, натурально, привел спорящих к Фоме Аквинату, а Фома Аквинат - к дьяволу.
В разгоревшемся споре не было больше и речи о носе чужеземца - он послужил лишь фрегатом, на котором они вышли в залив схоластического богословия - и неслись теперь на всех парусах с попутным ветром.
Горячность прямо пропорциональна недостатку подлинного знания.
Спор об атрибутах и т. д., вместо того чтобы охладить воображение страсбуржцев, напротив, распалил его в высочайшей степени. - Чем меньше они понимали, тем в большем были восторге. - Они познали все муки неудовлетворенного желания - когда увидели, что их ученые доктора, пергаментарии, меднолобарии, терпентарии - по одну сторону, - папистские доктора - по другую, подобно Пантагрюэлю и его спутникам, снарядившимся на розыски бутылки, уплыли всей компанией и скрылись из виду.
- Бедные страсбуржцы остались на берегу!
- Что тут было делать? - Медлить нельзя - суматоха росла - беспорядок всеобщий - городские ворота открыты настежь. -
Несчастные страсбуржцы! Разве было на складах природы - разве было в чуланах учености - разве было в великом арсенале случайностей,хоть одно орудие, которое осталось бы не примененным для возбуждения вашего любопытства и разжигания ваших страстей, разве было хоть одно средство, которым не воспользовалась бы рука судьбы, чтобы поиграть на ваших сердцах? Я макаю перо в чернила не для оправдания вашего поражения - а для того, чтобы написать вам панегирик. Укажите мне город, настолько изнуренный ожиданием, - который, не слушая властных голосов религии и природы, проведя без еды, без питья, без сна и без молитв двадцать семь дней сряду, мог бы выдержать еще один день!
На двадцать восьмой день обходительный чужеземец обещал вернуться в Страсбург.
Семь тысяч карет (Слокенбергий, по всей вероятности, допустил некоторую ошибку в своих числовых данных), семь: тысяч карет - пятнадцать тысяч одноколок - двадцать тысяч телег, битком набитых сенаторами, советниками, синдиками - бегинками, вдовами, женами, девицами, канониссами, наложницами, все в своих каретах. - Во главе процессии аббатиса Кведлинбургская с настоятельницей, деканшей и подуставщицей в одной карете, а по левую руку от нее страсбургский декан с четырьмя высшими должностными лицами своего капитула - остальные следовали за ними в беспорядке, как попало: - кто верхом - кто пешком - кого вели - кого везли - кто спускался по Рейну - кто одной дорогой - кто другой - все высыпали с восходом солнца на большую дорогу встречать обходительного чужеземца.
Теперь мы быстро приближаемся к катастрофе моей повести - говорю катастрофе (восклицает Слокенбергий), поскольку правильно построенная повесть находит удовольствие (gaudet) не только в катастрофе или перипетии, свойственной драме, но также во всех существенных составных частях последней - у нее есть свои протасис, эпитасис, катастасис, своя катастрофа или перипетия, вырастающие друг из друга в том порядке, как впервые установил Аристотель. - Без этого, - говорит Слокенбергий, - лучше и не браться за рассказывание повестей, а хранить их про себя.
Во всех десяти повестях каждой из десяти моих декад я, Слокенбергий, так же твердо держался этого правила, как и в настоящей повести о чужеземце и его носе.
- Начиная от его переговоров с часовым и до отъезда из города Страсбурга, после того как он снял свои штаны из ярко-красного атласа, тянется протасис, или пролог - - где вводятся Personae Dramatis {Действующие лица (лат.).} и намечается начало действия.
Эпитасис, в котором действие завязывается крепче и нарастает, пока не достигнуто высшее напряжение, называемое катастасис и для которого обыкновенно отводится второй и третий акты, охватывает тот оживленный период моей повести, "что заключен между первой ночной суматохой по поводу носа и завершением лекций о нем трубачовой жены на большой городской площади; а период от начала диспута между учеными - до заключительной его части, когда доктора снялись с якоря и уплыли, оставив опечаленных страсбуржцев на берегу, - образует катастасис, в котором события и страсти вызрели уже настолько, что готовы взорваться в пятом акте.
Последний начинается с выезда страсбуржцев на франкфуртскую дорогу и кончается разрешением путаницы и переходом героя из состояния волнения (как его называет Аристотель) в состояние душевного мира и спокойствия.
Это, - говорит Гафен Слокенбергий, - составляет катастрофу или перипетию моей повести - и эту ее часть я собираюсь сейчас рассказать.
Мы покинули чужеземца крепко уснувшим за пологом - теперь он снова выходит на сцену.
- Что ты насторожил уши? - Это только путник верхом на лошади, - были последние слова чужеземца, обращенные к мулу. Тогда мы не сочли уместным сказать читателю, что мул поверил на слово своему хозяину и без дальнейших _если_ и _но_ пропустил путешественника и его лошадь.
Этот путешественник изо всех сил торопился еще до рассвета достигнуть Страсбурга. - Как это глупо с моей стороны, - сказал он про себя, проехав еще с милю, - воображать, будто сегодня ночью я попаду в Страсбург. - - Страсбург! - великий Страсбург; - Страсбург, столица всего Эльзаса! Страсбург, имперский город! Страсбург, суверенное государство! Страсбург, с пятитысячным гарнизоном лучших войск в мире! - Увы! будь я в эту минуту у ворот Страсбурга, мне бы не удалось получить доступ в него и за дукат - даже за полтора дуката - это слишком дорого - лучше мне вернуться на постоялый двор, мимо которого я проехал, - чем лечь спать неизвестно где - или дать неизвестно сколько. - Рассудив таким образом, путник повернул коня и через три минуты после того, как чужеземец пошел спать в отведенную ему комнату, прибыл на тот же постоялый двор.
- У нас есть свиное сало, - сказал хозяин, - и хлеб - - до одиннадцати часов вечера было также три яйца - - но один чужеземец, приехавший час тому назад, заказал себе из них омлет, и у нас ничего не осталось. - -
- Не беда! - сказал путешественник, - я так измучен; мне бы только постель. - Такой мягкой, как у меня, вам не сыскать во всем Эльзасе, - отвечал хозяин.
- Я бы ее предложил чужеземцу, - продолжал он, - потому что это лучшая моя постель, - если б не его нос. - Что же, у него насморк? - спросил путешественник. - Нет, насколько я знаю, - воскликнул хозяин. - Но это походная кровать, и Джасинта, - сказал он, взглянув на служанку, - вообразила, что в ней не найдется места для его носа. - Как так? - вскричал путешественник, отступая назад. - Такой длинный у него нос, - отвечал хозяин. - Путешественник пристально посмотрел на Джасинту, потом "на пол - опустился на правое колено - и прижал руку к сердцу. - - Не подшучивайте над моим беспокойством, - сказал он, вставая. - Это не шутка, - сказала Джасинта, - а роскошнейший нос! - Путешественник снова упал на колени - прижал руку к сердцу - и проговорил, возведя глаза к небу: значит, ты привел меня к цели моего паломничества. Это - Диего.
Путешественник был брат той самой Юлии, к которой так часто взывал чужеземец, едучи поздно вечером из Страсбурга верхом на муле; по ее поручению и предпринял он путешествие, с целью разыскать Диего. Он сопровождал сестру из Вальядолида через Пиренеи во Францию, проявив не мало изобретательности, чтобы следовать по многочисленным извилинам и крутым поворотам тернистых путей влюбленного.
- Юлия изнемогала от тяжелого путешествия - и не в состоянии была сделать ни шагу дальше Лиона, где, обессиленная тревогами чувствительного сердца, о которых все говорят - но которые мало кто испытывает, - она заболела, но нашла еще в себе силу написать Диего; взяв с брата клятву не показываться ей на глаза, пока он не разыщет Диего, Юлия вручила ему письмо и слегла.
Фернандес (это было имя ее брата) - даром что походная постель была такая мягкая, какой не сыскать во всем Эльзасе, - всю ночь пролежал в ней, не смыкая глаз. - Чуть забрезжил рассвет, он встал и, узнав, что Диего тоже встал, вошел к нему в комнату и исполнил поручение своей сестры.
Письмо было следующее:

"Сеньор Диего.

Были ли мои подозрения по поводу вашего носа основательны или нет - теперь не время разбирать - достаточно того, что я не нашла в себе твердости подвергнуть их дальнейшему испытанию.
Как же я мало знала себя, запретив вам через дуэнью появляться под моим решетчатым окном! Как мало знала я вас, Диего, вообразив, что вы останетесь хотя бы день в Вальядолиде, чтобы рассеять мои сомнения! - Ужели мне быть покинутой Диего за то, что я заблуждалась? И разве хорошо ловить меня на слове, справедливы ли были мои подозрения или нет, и оставлять меня, как вы сделали, во власти горя и неизвестности?
Как жестоко Юлия за это поплатилась - расскажет вам брат мой, когда вручит это письмо; он вам расскажет, как скоро она раскаялась в необдуманном запрете, который вам послала, - с какой лихорадочной поспешностью бросилась к своему решетчатому окну и сколько долгих дней и ночей неподвижно просидела у него, облокотившись на руку и глядя в ту сторону, откуда обыкновенно приходил Диего:
Он вам расскажет, как упала она духом, услышав о вашем отъезде, - как тяжело ей стало на сердце - как трогательно она жаловалась - как низко опустила голову. О Диего! сколько тяжелых дорог исходила я, опираясь на сострадательную братнину руку, чтобы только напасть на ваш след! Как далеко завлекло меня мое страстное желание, не считавшееся с моими силами, - как часто в пути падала я без чувств в братнины объятия, находя в себе силу только для восклицания: - О мой Диего!
Если любезность вашего обхождения не обманула меня относительно вашего сердца, вы примчитесь ко мне с такой же быстротой, с какой вы от меня бежали. - Но как бы вы ни спешили - вы поспеете только для того, чтобы увидеть меня умирающей. - Горькая это чаша, Диего, но, увы! еще больше горечи к ней прибавляет то, что я умираю, не - - -"

Продолжать она не могла.
Слокенбергий предполагает, что недописанное слово было _не убедившись_, но упадок сил не позволил ей закончить письмо.
Сердце обходительного Диего переполнилось, когда он читал это письмо, - он приказал немедленно седлать своего мула и лошадь Фернандеса. Известно, что при подобных потрясениях проза не в состоянии так облегчить душу, как поэзия, - вот почему, когда случай, столь же часто посылающий нам лекарства, как и болезни, бросил в окошко кусочек угля, - Диего им воспользовался и, пока конюх седлал его мула, излил свои чувства на стене следующим образом:

Ода

I

Безрадостны напевы все любви,
Доколь по клавишам не грянет
Прекрасной Юлии рука.
В своих дви-
жениях легка,
Она восторгом нам всю душу наполняет.

II
О Юлия!

Стихи вышли очень естественные - ибо они не имели никакого отношения к делу, - говорит Слокенбергий, - и жаль, что их было так мало; но потому ли, что сеньор Диего был медлителен в сложении стихов, - или оттого, что конюх был проворен в седлании мулов, - точно не выяснено, только вышло так, что мул Диего и конь Фернандеса уже стояли наготове у дверей гостиницы, а Диего все еще не приготовил второй строфы; не став дожидаться окончания оды, молодые люди оба сели верхом, тронулись в путь, переправились через Рейн, проехали Эльзас, взяли направление на Лион и, прежде чем страсбуржцы вместе с аббатисой Кведлинбургской выступили для торжественной встречи, Фернандес, Диего и его Юлия перевалили Пиренеи и благополучно прибыли в Вальядолид.
Нет надобности сообщать сведущему в географии читателю, что встретить обходительного чужеземца на франкфуртской дороге, когда Диего находился в Испании, было невозможно; достаточно сказать, что страсбуржцы в полной мере испытали на себе могущество наисильнейшего из всех неугомонных желаний - любопытства - и что три дня и три ночи сряду метались они взад и вперед по франкфуртской дороге в бурных припадках этой страсти, прежде чем решились вернуться домой, - где, увы! их ожидало самое горестное событие, которое может приключиться со свободным народом.
Так как об этой страсбургской революции много говорят и мало ее понимают, я хочу в десяти словах, - замечает Слокенбергий, - дать миру ее объяснение и тем закончить мою повесть.
Всякий слышал о великой системе Всемирной Монархии, написанной по распоряжению мосье Кольбера и врученной Людовику XIV в 1664 году.
Известно также, что одной из составных частей этой всеобъемлющей системы был захват Страсбурга, благоприятствовавший вторжению в любое время в Швабию с целью нарушать спокойствие Германии, - и что в результате этого плана Страсбург, к сожалению, попал-таки в руки французов.
Немногие способны вскрыть истинные пружины как этой, так и других подобных ей революций. - Простой народ ищет их слишком высоко - государственные люди слишком низко - истина (на этот раз) лежит посредине.
- К каким роковым последствиям приводит народная гордость свободного города! - восклицает один историк. - Страсбуржцы считали умалением своей свободы допускать к себе имперский гарнизон - вот они и попались в лапы французов.
- Судьба страсбуржцев, - говорит другой, - хороший урок бережливости всем свободным народам, - Они растратили свои будущие доходы - вынуждены были обложить себя тяжелыми налогами, истощили свои силы и в заключение настолько ослабели, что были не в состоянии держать свои ворота на запоре, - французам стоило только толкнуть, и они распахнулись.
- Увы! увы! - восклицает Слокенбергий, - не французы, а любопытство распахнуло ворота Страсбурга. - Французы же, которые всегда держатся начеку, увидя, что все страсбуржцы от мала до велика, мужчины, женщины и дети, выступили из города вслед за носом чужеземца, - последовали (каждый за собственным носом) и вступили в город.
Торговля и промышленность после этого стали замирать и мало-помалу пришли в полный упадок - но вовсе не по той причине, на которую указывают коммерческие головы: это обусловлено было единственно тем, что носы постоянно вертелись в головах у страсбуржцев и не давали им заниматься своим делом.
- Увы! увы! - с сокрушением восклицает Слокенбергий, - это не первая - и, боюсь, не последняя крепость, взятая - - или потерянная - носами.

Конец повести Слокенбергия


^TГЛАВА I^U

При такой обширной эрудиции в области Носов, постоянно вертевшейся в голове у моего отца, - при таком множестве семейных предрассудков - с десятью декадами этаких повестей в придачу - как можно было с такой повышенной - - настоящий ли у него был нос? - - чтобы человек с такой повышенной чувствительностью, как мой отец, способен был перенести этот удар на кухне - или даже в комнатах наверху - в иной, позе, чем та, что была мной описана?
- Попробуйте раз десять броситься на кровать - только сначала непременно поставьте рядом на стуле зеркало. - - Какой же все-таки нос был у чужеземца: настоящий или поддельный?
Сказать вам это заранее, мадам, значит испортить одну из лучших повестей в христианском мире, - я имею в виду десятую повесть десятой декады, которая идет сейчас же вслед за только что рассказанной.
Повесть эту, - ликующе восклицает Слокенбергий, - я приберег в качестве заключительной для всего моего произведения, отчетливо сознавая, что когда я ее расскажу, а мой читатель прочитает ее до конца, - то обоим останется только закрыть книгу; ибо, - продолжает Слокенбергий, - я не знаю ни одной повести, которая могла бы кому-нибудь прийтись по вкусу после нее.
- Вот это повесть так повесть!
Она начинается с первого свидания в лионской гостинице, когда Фернандес оставил учтивого чужеземца вдвоем со своей сестрой в комнате Юлии, и озаглавлена:

Затруднения
Диего и Юлии

О небо! Какое странное ты существо, Слокенбергий! Что за причудливую картину извилин женского сердца развернул ты перед нами! Ну как все это перевести, а между тем, если приведенный образец повестей Слокенбергия и тонкой его морали понравится публике, - перевести пару томов придется. - Только как их перевести на наш почтенный язык, ума не приложу. - В некоторых местах надо, кажется, обладать шестым чувством, чтобы достойно справиться с этой задачей. - - Что, например, может он разуметь под мерцающей зрачковостью медленного, тихого, бесцветного разговора на пять тонов ниже естественного голоса - то есть, как вы сами можете судить, мадам, лишь чуточку погромче шепота? Произнеся эти слова, я ощутил что-то похожее на трепетание струн в области сердца. - Мозг на него не откликнулся. - Ведь мозг и сердце часто не в ладу между собой - у меня же было такое чувство, как будто я понимаю. - Мыслей у меня не было. - Не могло же, однако, движение возникнуть без причины. - Я в недоумении. Ничего не могу разобрать, разве только, с позволения ваших милостей, голос, будучи в этом случае чуть погромче шепота, принуждает глаза не только приблизиться друг к другу на расстояние шести дюймов - но и смотреть в зрачки - ну разве это не опасно? - Избежать этого, однако, нельзя - ведь если смотреть вверх, в потолок, в таком случае два подбородка неизбежно встретятся - а если смотреть вниз, в подол друг другу, лбы придут в непосредственное соприкосновение, которое сразу положит конец беседе - я подразумеваю чувствительной ее части. - - Остальное же, мадам, не стоит того, чтобы ради него нагибаться.


^TГЛАВА II^U

Мой отец пролежал, вытянувшись поперек кровати, без малейшего движения, как если бы ею свалила рука смерти, добрых полтора часа, и лишь по прошествии этого времени начал постукивать по полу носком ноги, свесившейся с кровати; сердце у дяди Тоби стало легче от этого на целый фунт. - Через несколько мгновений его левая рука, сгибы пальцев которой все это время опирались на ручку ночного горшка, пришла в чувство - он задвинул горшок поглубже под кровать - поднял руку, сунул ее за пазуху - и издал звук _гм!_ Мой добрый дядя Тоби с бесконечным удовольствием ответил тем же; он охотно провел бы через пробитую брешь несколько утешительных слов, но, не будучи, как я уже сказал, человеком речистым и опасаясь, кроме того, как бы не брякнуть чего-нибудь такого, что могло бы ухудшить и без того плохое положение, не проронил ни слова и только кротко оперся подбородком на рукоятку своего костыля.
Оттого ли, что укороченное под давлением костыля лицо дяди Тоби приняло более приятную овальную форму, - или же человеколюбивое дядино сердце, когда он увидел, что брат начинает выплывать из пучины своих несчастий, дало импульс к сокращению его лицевых мускулов - и таким образом давление на подбородок лишь усилило выражение благожелательности - решать не будем, - а только отец, повернув глаза, так потрясен был сиянием доброты на дядином лице, что все тяжелые тучи его горя мгновенно рассеялись.
Он прервал молчание такими словами:


^TГЛАВА III^U

- Доставалось ли когда-нибудь, брат Тоби, - воскликнул отец, приподнявшись на локте и перевертываясь на другой бок, лицом к дяде Тоби, который по-прежнему сидел на старом, обитом бахромой кресле, опершись подбородком на костыль, - доставалось ли когда-нибудь бедному несчастливцу, брат Тоби, - воскликнул отец, - столько ударов? - - Больше всего ударов, насколько мне приходилось видеть, - проговорил дядя Тоби (дергая колокольчик у изголовья кровати, чтобы вызвать Трима), - досталось одному гренадеру, кажется, из полка Макая.
Всади дядя Тоби ему пулю в сердце, и тогда отец не так внезапно повалился бы носом в одеяло.
- Боже мой! - воскликнул дядя Тоби.


^TГЛАВА IV^U

- Ведь это из полка Макая, - спросил дядя Тоби, - был тот бедняга гренадер, которого так беспощадно выпороли в Брюгге за дукаты? - Господи Иисусе! он был не виноват! - воскликнул Трим с глубоким вздохом. - - - И его запороли, с позволения вашей милости, до полусмерти. - Лучше бы уж его сразу расстреляли, как он просил, бедняга бы отправился прямо на небо, ведь он был совсем не виноват, вот как ваша милость. - - Спасибо тебе, Трим, - сказал дядя Тоби. - Когда только ни подумаю, - продолжал Трим, - о его несчастьях да о несчастьях бедного моего брата Тома, - ведь мы трое были школьными товарищами, - я плачу, как трус. - Слезы не доказывают трусости, Трим. - Я и сам часто их проливаю, - воскликнул дядя Тоби. - Я это знаю, ваша милость, - отвечал Трим, - оттого мне и не стыдно плакать. - Но подумать только, с позволения вашей милости, - продолжал Трим, и слезы навернулись у него на глазах, - подумать только: два этаких славных парня с на что уж горячими и честными сердцами, честнее которых господь бог не мог бы создать, - сыновья честных людей, бесстрашно пустившиеся искать по свету счастья, - попали в такую беду! - Бедный Том! подвергнуться жестокой пытке ни за что - только за женитьбу на вдове еврея, торговавшей колбасой, - честный Дик Джонсон! быть запоротым до полусмерти за дукаты, засунутые кем-то в его ранец! - О! - это такие несчастья, - воскликнул Трим, вытаскивая носовой платок, - это такие несчастья, с позволения вашей милости, что из-за них не стыдно броситься на землю и зарыдать.
Мой отец невольно покраснел.
- Не дай бог, Трим, - проговорил дядя Тоби, - тебе самому изведать когда-нибудь горе, - так близко к сердцу принимаешь ты горе других. - О, будьте покойны! - воскликнул капрал с просиявшим лицом, - ведь вашей милости известно, что у меня нет ни жены, ни детей, - - - какое же может быть у меня горе на этом свете? - Отец не мог удержаться от улыбки. - От горя никто не застрахован, Трим, - возразил дядя Тоби; - я, однако, не вижу никаких причин, чтобы страдать человеку такого веселого нрава, как у тебя, разве только от нищеты в старости - когда тебя уже никто не возьмет в услужение, Трим, - и ты переживешь своих друзей. - Не бойтесь, ваша милость, - весело отвечал Трим. - Но я хочу, чтобы и ты этого не боялся, Трим, - сказал дядя Тоби; - вот почему, - продолжал он, отбрасывая костыль и вставая с кресла во время произнесения слов _вот почему_, - в награду за твою верную службу, Трим, и за доброту сердца, в которой я уже столько раз убеждался, - покуда у твоего хозяина останется хотя бы шиллинг - тебе никогда не придется просить милостыню, Трим. - Трим попробовал было поблагодарить дядю Тоби - но не нашел для этого силы - слезы полились у него по щекам такими обильными струями, что он не успевал их утирать. - Он прижал руки к груди - сделал земной поклон и затворил за собой дверь.
- Я завещал Триму мою зеленую лужайку, - воскликнул дядя Тоби. - Отец улыбнулся. - Я завещал ему, кроме того, пенсион, - продолжал дядя Тоби. - Отец нахмурился.


^TГЛАВА V^U
- Ну разве время сейчас, - проворчал отец, - заводить речь о пенсионах и о гренадерах?

^TГЛАВА VI^U

Когда дядя Тоби заговорил о гренадере, мой отец, - сказал я, - упал носом в одеяло, и так внезапно, словно дядя Тоби сразил его пулей; но я не добавил, что и все прочие части тела моего отца мгновенно вновь заняли вместе с его носом первоначальное положение, точь-в-точь такое же, как то, что уже было подробно описано; таким образом, когда капрал Трим вышел из комнаты и отец почувствовал расположение встать с кровати, - ему для этого понадобилось снова проделать все маленькие подготовительные движения. Позы сами по себе ничто, мадам, - важен переход от одной позы к другой: - подобно подготовке и разрешению диссонанса в гармонию, он-то и составляет всю суть.
Вот почему отец снова отстукал носком башмака по полу ту же самую жигу - задвинул ночной горшок еще глубже под кровать - издал _гм!_ - приподнялся на локте - и уже собрался было обратиться к дяде Тоби - как, вспомнив безуспешность своей первой попытки в этой позе, - встал с кровати и во время третьего тура по комнате внезапно остановился перед дядей Тоби; уткнув три первых пальца правой руки в ладонь левой и немного наклонившись вперед, он обратился к дяде со следующими словами:

^TГЛАВА VII^U

- Когда я размышляю, братец Тоби, о человеке и всматриваюсь в темные стороны его жизни, дающей столько поводов для беспокойства, - когда я раздумываю, как часто приходится нам есть хлеб скорби, уготованный нам с колыбели в качестве нашей доли наследства... - Я не получил никакого наследства, - проговорил дядя Тоби, перебивая отца, - кроме офицерского патента. - Вот тебе на! - воскликнул отец. - А сто двадцать фунтов годового дохода, которые отказал вам мой дядя? - Что бы я без них стал делать? - возразил дядя Тоби. - Это другой вопрос, - с досадой отвечал отец. - Я говорю только, Тоби, когда пробежишь список всех просчетов и горестных статей, которыми так перегружено сердце человеческое, просто диву даешься, сколько все же сил скрыто в душе, позволяющих ей все это сносить и стойко держаться против напастей, которым подвержена наша природа. - Нам подает помощь всемогущий, - воскликнул дядя Тоби, молитвенно складывая руки и возводя глаза к небу, - собственными силами мы бы ничего не сделали, брат Шенди, - часовой в деревянной будке мог бы с таким же правом утверждать, что он устоит против отряда в пятьдесят человек. - Нас поддерживает единственно милосердие и помощь всевышнего.
- Это значит разрубить узел, вместо того чтобы развязать его, - сказал отец. - Но разрешите мне, брат Тоби, ввести вас поглубже в эту тайну.
- От всего сердца, - отвечал дядя Тоби.
Отец сейчас же принял ту позу, в которой Рафаэль так мастерски написал Сократа на фреске "Афинская школа"; вам, как знатоку, наверно, известно, что эта превосходно продуманная поза передает даже свойственную Сократу манеру вести доказательство, - философ держит указательный палец левой руки между указательным и большим пальцами правой, как будто говоря вольнодумцу, которого он убеждает отказаться от своих заблуждений: - "Ты соглашаешься со мной в этом - и в этом; а об этом и об этом я тебя не спрашиваю - это само собой вытекающее следствие".
Так стоял мой отец, крепко зажав указательный палец левой руки между большим и указательным пальцами правой и убеждая логическими доводами дядю Тоби, сидевшего в старом кресле, обитом кругом материей в сборку и бахромой с разноцветными шерстяными помпончиками. - О Гаррик! какую великолепную сцену создал бы из этого твой изумительный талант! и с каким удовольствием я написал бы другую такую же, лишь бы воспользоваться твоим бессмертием и под его покровом обеспечить бессмертие также и себе.


^TГЛАВА VIII^U

- Хотя человек самый диковинный из всех экипажей, - сказал отец, - он в то же время настолько непрочен и так ненадежно сколочен, что внезапные толчки и суровая встряска, которым он неизбежно подвергается по ухабистой своей дороге, опрокидывали бы его и разваливали по десяти раз в день, - не будь в нас, брат Тоби, одной скрытой рессоры. - Рессорой этой, я полагаю, - сказал дядя Тоби, - является религия. - А она выпрямит нос моему ребенку? - вскричал отец, выпустив палец и хлопнув рукой об руку. - Она все для нас выпрямляет, - отвечал дядя Тоби. - Образно говоря, дорогой Тоби, может быть, это и так, не буду спорить, - сказал отец; - но я говорю о присущей нам великой эластичной способности создавать противовес злу; подобно скрытой рессоре в искусно сделанной повозке, она хотя и не может предотвратить толчков, - по крайней мере, делает их для нас менее ощутительными.
- Так вот, дорогой братец, - продолжал отец, переходят по существу вопроса и придав указательному пальцу прежнее положение, - если бы сын мой явился на свет благополучно, не будучи изуродован в такой драгоценной части своего тела, - то, как ни сумасбродно и причудливо может показаться свету мое мнение о христианских именах и о том магическом влиянии, которое хорошие или дурные имена неизбежно оказывают на наш характер и на наше поведение, - небо свидетель! я в самых горячих пожеланиях благоденствия моему ребенку никогда не пожелал бы большего, чем увенчать главу его славой и честью, которыми осенили бы ее имена _Джордж_ или _Эдвард_.
- Но увы! - продолжал отец, - так как с ним приключилось величайшее из зол - я должен нейтрализовать и уничтожить его величайшим благом.
- Я намерен окрестить его Трисмегистом, братец. - Желаю, чтоб это возымело действие, - отвечал дядя Тоби, вставая с кресла.


^TГЛАВА IX^U

- Какую главу о случайностях, - сказал отец, оборачиваясь на первой площадке, когда спускался с дядей Тоби по лестнице, - - - какую длинную главу о случайностях развертывают перед нами происходящие на свете события! Возьмите перо и чернила, братец Тоби, и тщательно вычислите... - Я смыслю в вычислениях не больше, чем вот эта балясина, - сказал дядя Тоби (размахнувшись на нее костылем, но угодив отцу прямо в ногу, по берцовой кости). - Было сто шансов против одного, - воскликнул дядя Тоби. - - А я думал, - проговорил отец (потирая ногу), - что вы ничего не смыслите в вычислениях, братец Тоби. - Это простая случайность, - сказал дядя Тоби. - Еще одна в добавление к длинной главе, - отвечал отец.
Два таких удачных ответа сразу уняли боль в ноге отца - хорошо, что так вышло, - (опять случайность!) - иначе и по сей день никто бы не узнал, что, собственно, намерен был вычислить мой отец; угадать это не было никаких шансов. - Ах, как удачно сложилась у меня невзначай глава о случайностях! Ведь она избавила меня от необходимости писать об этом особую главу, когда у меня и без того довольно хлопот. - - Разве не пообещал я читателям главу об узлах? две главы о том, с какого конца, следует подступать к женщинам? главу об усах? главу о желаниях? - главу о носах? - - Нет, одно обещание я выполнил - главу о стыдливости дяди Тоби. Я не упоминаю главы о главах, которую собираюсь окончить прежде, чем лягу спать. - - Клянусь усами моего прадеда, я не справлюсь и с половиной этой работы в текущем году.
- Возьмите перо и чернила, брат Тоби, и тщательно вычислите, - сказал отец. - Ставлю миллион против одного, что щипцы акушера злополучным образом заденут и разрушат не какую-нибудь другую часть тела, а непременно ту, гибель которой разрушит благополучие нашего дома.
- Могло бы случиться и хуже, - возразил дядя Тоби. - Не понимаю, - сказал отец. - Предположим, что подвернулось бы бедро, - отвечал дядя Тоби, - как предвещал доктор Слоп.
Отец подумал полминуты - посмотрел в землю - стукнул себя легонько указательным пальцем по лбу - -
- Верно, - сказал он.


^TГЛАВА X^U

Ну не срам ли занимать две главы описанием того, что произошло на лестнице по дороге с одного этажа на другой? Ведь мы добрались только до первой площадки, и до низу остается еще целых пятнадцать ступенек; а так как отец и дядя Тоби в разговорчивом расположении, то, чего доброго, потребуется еще столько же глав, сколько ступенек. - Будь что будет, сэр, я тут ничего не могу поделать, такая уж моя судьба. - Мне внезапно приходит мысль: - - опусти занавес, Шенди, - я опускаю. - - Проведи здесь черту по бумаге, Тристрам, - я провожу, - и айда за следующую главу.
К черту всякое другое правило, которым я стал бы руководствоваться в этом деле, - если бы оно у меня было - то, так как я делаю все без всяких правил, - я бы его измял и изорвал в клочки, а потом бросил бы в огонь. - Вы скажете, я разгорячился? Да, и есть из-за него - хорошенькое дело! Как по-вашему: человек должен подчиняться правилам - или правила человеку?
А так как, да будет вам известно, это моя глава о главах, которую я обещал написать перед тем, как пойду спать, то я почел долгом успокоить перед сном свою совесть, немедленно поведав свету все, что я об этом знаю. Ведь это же в десять раз лучше, чем наставительным тоном, щеголяя велеречивой мудростью, начать рассказывать историю жареной лошади, - главы-де дают уму передышку - приходят на помощь воображению - действуют на него - и в произведении такой драматической складки столь же необходимы, как перемена картин на сцене, - и еще пять десятков таких же холодных доводов, способных совершенно затушить огонь, на котором упомянутая лошадь жарится. - О, чтобы это постичь, то есть раздуть огонь на жертвеннике Дианы, - вам надо прочитать Лонгина - прочитать до конца. - Если вы ни на йоту не поумнеете, прочитав его первый раз, - не робейте - перечитайте снова. - Авиценна н Лицетус сорок раз прочитали метафизику Аристотеля от доски до доски, и все-таки не поняли в ней ни одного слова. - Но заметьте, какие это имело последствия. - Авиценна сделался бесшабашным писателем во всех родах писания - и писал книги de omni re scribili {О всех предметах (лат.).}, а что касается Лицетуса (Фортунио), то он хотя и родился, как всем известно, недоноском {Ce Foetus n'etoit pas plus grand que la paume de la main; mais son pere l'ayant examine en qualite de Medecin, et ayant trouve que c'etoit quelque chose de plus qu'un Embryon, le fit transporter tout vivant a Rapallo, ou il le fit voir a Jerome Bardi et a d'autres Medecins du lieu. On trouv:i qu'il ne lui manquoit rien d'essentiel a la vie; et son pere pour faire voir un essai de son experience, entreprit, d'achever l'ouvrage de la Nature, et de travailler a la formation de l'Enfant avec le meme artifice que celui dont on se sert pour faire eclore les Poulets en Egypte. Il instruisit une Nourisse de tout ce qu'elle ayoit a faire, et ayant fait mettre son fils dans un four proprement accomode, il reussit a l'elever et a lui faire prendre ses accroissemens necessaires, par l'uniformite d'une chaleur etrangere mesuree exactement sur les degres d'un Thermometre, ou d'un autre instrument equivalent. (Vide Mich. Giustinian, ne gli Scrit. Liguri a Cart. 223, 488).
On auroit toujours ete tres satisfait de l'industrie d'un pere si experimente dans l'Art de la Generation, quand il n'auroit pu prolonger la vie a son fils que pour quelques mois, ou pour peu d'annees.
Mais quand on se represente que l'Enfant a vecu pres de quatre-vingts ans, et qu'il a compose quatre-vingts Ouvrages differents tous fruits d'une longue lecture - il faut convenir que tout ce qui est incroyable n'est рая toujours faux, et que la Vraisemblance n'est pas toujours du cote de la Verite.
Il n'avoit que dix-neuf ans lorsqu'il composa Gonopsychanthropologia de Origine Animae Humanae.
(Les Enfans celebres, revus et corriges par M. de la Monnoye de l'Academie Francoise.)- Л. Стерн. - Недоносок этот был не больше ладони; но его отец, подвергнув его медицинскому исследованию и найдя, что он является чем-то большим, нежели зародыш, велел его перевезти живым в Рапалло, где показал Джероламо Барди и другим местным врачам. Врачи нашли, что у него нет недостатка ни в чем необходимом для жизни; тогда отец недоноска, желая показать образец своего искусства, взялся завершить работу природы и заняться выращиванием ребенка тем самым способом, какой применяется в Египте для выведения цыплят. Он научил приставленную к нему няньку, что ей надо делать, и, приказав поместить своего сына в соответственно приспособленную печь, добился нормального развития и роста зародыша при помощи ровного нагревания, точно измеряя температуру градусами термометра или другого равнозначного ему прибора. (См. об этом Мик. Джустиниани. "Лигурийские писатели", 225, 488.) Даже если бы ему удалось продлить жизнь своего сына всего на несколько месяцев или на несколько лет, и тогда нельзя было бы надивиться мастерству отца, столь опытного в искусстве выращивания.
Но когда мы узнаем, что ребенок этот прожил около восьмидесяти лет и написал восемьдесят разнообразных произведений, которые все были плодами продолжительного чтения, - мы должны признать, что невероятное не всегда ложно и что правдоподобие не всегда на стороне истины.
Ему было всего девятнадцать лет, когда он написал "Gonopsyehanthropologia, или О происхождении души человека". ("Замечательные дети", пересмотрено и исправлено г-ном де ла Монне, членом Французской академии.)}, ростом не более пяти с половиной дюймов, достиг тем не менее в литературе столь поразительной высоты, что написал книгу такой же длины, как он сам, - - ученые знают, что я имею в виду его Гонопсихантропологию, о происхождении человеческой души.
Этим я и заканчиваю свою главу о главах, которую считаю Лучшей во всей моей книге; и поверьте моему слову, всякий, кто ее прочтет, столь же плодотворно употребит свое время, как на толчение воды в ступе.


^TГЛАВА XI^U

- Этим мы все поправим, - сказал отец, спуская с площадки ногу на первую ступеньку. - - Ведь Трисмегист, - продолжал отец, ставя ногу на прежнее место и обращаясь к дяде Тоби, - был величайшим (Тоби) из смертных - он был величайшим царем - величайшим законодателем - величайшим философом - величайшим первосвященником. - - И инженером, - сказал дядя Тоби.
- Разумеется, - сказал отец.


^TГЛАВА XII^U

- Ну как себя чувствует ваша госпожа? - крикнул отец, снова спуская с площадки ногу на ту же ступеньку и обращаясь к Сузанне, проходившей внизу, у лестницы, с огромной подушкой для булавок в руке. - Как себя чувствует ваша госпожа? - Хорошо, - проговорила Сузанна, не взглянув наверх и не останавливаясь, - лучше и ожидать нельзя. - Вот дурень! - воскликнул отец, снова поставив ногу на прежнее место, - ведь как бы ни обстояли дела, всегда получишь этот самый ответ. - А как ребенок, скажите? - - Никакого ответа. - А где доктор Слоп? - продолжал отец, возвысив голос и перегнувшись через перила. - Сузанна уже его не слышала.
- Из всех загадок супружеской жизни, - сказал отец, переходя на другую сторону площадки, чтобы прислониться к стене при изложении своей мысли дяде Тоби, - из всех головоломных загадок супружества, - а поверьте, брат Тоби, оно завалено такой кучей ослиной клади, что всему ослиному стаду Иова нести ее было бы не под силу, - нет более запутанной, чем та - что едва только у хозяйки дома начинаются роды, как вся женская прислуга, от барыниной камеристки до выгребальщицы золы, вырастает на целый дюйм и напускает важности на этот единственный дюйм больше, нежели на все остальные свои дюймы, вместе взятые.
- А я думаю, - возразил дядя Тоби, - что скорее мы становимся на дюйм ниже. - - Когда я встречаю женщину, ожидающую ребенка, - со мной всегда так бывает. - Тяжелое бремя приходится нести этой половине рода человеческого, брат Шенди, - сказал дядя Тоби. - Да, ужасное бремя возложено на женщин, - продолжал он, качая головой. - О, да, да, неприятная это вещь, - сказал отец, тоже качая головой, - но, верно, никогда еще, с тех пор как покачивание головой вошло в обычай, две головы не качались в одно время, сообща, в силу столь различных побуждений.
Боже благослови | их всех, - проговорили, каждый про
Черт побери | себя, дядя Тоби и мой отец.


^TГЛАВА XIII^U

- Эй - ты, носильщик! - вот тебе шесть пенсов - сходи-ка в эту книжную лавку и вызови ко мае критика, который нынче в силе. Я охотно дам любому из них крону, если он поможет мне своим искусством свести отца и дядю Тоби с лестницы и уложить их в постель.
- Пора, давно пора; ведь если не считать короткой дремоты, которая ими овладела в то время, как Трим протыкал кочергой ботфорты, - и которая, к слову сказать, не принесла отцу никакой пользы из-за скрипучих дверных петель, - они ни разу не сомкнули глаз в течение девяти часов, с тех пор как Обадия ввел в заднюю гостиную забрызганного грязью доктора Слопа.
Если бы каждый день моей жизни оказался таким же хлопотливым, как этот, - и потребовал... - Постойте.
Прежде чем кончить эту фразу, я хочу сделать замечание по поводу странности моих взаимоотношений с читателем в сложившейся сейчас обстановке - замечание, которое совершенно неприменимо ни к одному биографу с сотворения мира, кроме меня, - и, я думаю, так и останется ни к кому неприменимым до скончания века, - - вот почему, хотя бы только ради своей новизны, оно заслуживает внимания ваших милостей.
В текущем месяце я стал на целый год старше, чем был в это же время двенадцать месяцев тому назад; а так как, вы видите, я добрался уже почти до середины моего четвертого тома - и все еще не могу выбраться из первого дня моей жизни- то отсюда очевидно, что сейчас мне предстоит описать на триста шестьдесят четыре дня жизни больше, чем в то время, когда я впервые взял перо в руки; стало быть, вместо того чтобы, подобно обыкновенным писателям, двигаться вперед со своей работой по мере ее выполнения, - я, наоборот, отброшен на указанное число томов назад. - Итак, если бы каждый день моей жизни оказался таким же хлопотливым, как этот... - А почему бы ему не оказаться таким? - и происшествия вместе с мнениями потребовали бы такого же обстоятельного описания... - А с какой стати мне их урезывать? - то, поскольку при таком расчете я бы жил в триста шестьдесят четыре раза скорее, чем успевал бы записывать мою жизнь... - Отсюда неизбежно следует, с позволения ваших милостей, что чем больше я пишу, тем больше мне предстоит писать - и, стало быть, чем больше ваши милости изволят читать, тем больше вашим милостям предстоит читать.
Не повредит ли это глазам ваших милостей?
Моим - нисколько; и если только мои Мнения меня не погубят, т о думаю, что буду вести весьма приятную жизнь за счет моей Жизни; иными словами, буду наслаждаться двумя приятными жизнями одновременно.
Что же касается плана выпускать по двенадцати томов в год, или по тому в месяц, он ни в чем не меняет моих видов на будущее: - как бы усердно я ни писал, как бы ни кидался в самую гущу вещей, как советует Гораций, - никогда мне за собой не угнаться, хотя бы я хлестал и погонял себя изо всей мочи; в самом худшем случае я буду на день опережать мое перо - а одного дня довольно для двух томов - и двух томов довольно будет для одного года. -
Дай бог успеха в делах бумажным фабрикантам в нынешнее царствование, так счастливо для нас начинающееся, - как я надеюсь, промысл божий пошлет успех всему вообще, что будет в ото царствование предпринято.
Что же касается разведения гусей - я об этом не беспокоюсь - природа так щедра - никогда не будет у меня недостатка в орудиях моей работы.
- Так, стало быть, дружище, вы помогли моему отцу и дяде Тоби спуститься с лестницы и уложили их в постель? - Как же вы с этим справились? - Вы опустили занавес внизу лестницы - я так и знал, что другого средства у вас нет. - Вот вам крона за ваши хлопоты.


^TГЛАВА XIV^U

- Так подайте мне штаны, вон они на том стуле, - сказал отец Сузанне. - Некогда ждать, пока вы оденетесь, сэр, - вскричала Сузанна, - лицо у ребенка все почернело, как мой... - Как ваше что? - спросил отец, который, подобно всем ораторам, был жадным искателем сравнений. - Помилосердствуйте, сэр, - сказала Сузанна, - ребенок лежит в судорогах. - А где же мистер Йорик? - Никогда его нет там, где ему надо быть, - отвечала Сузанна, - но младший священник, в упорной комнате с ребенком на руках, ждет меня - - и госпожа моя велела мне бежать со всех ног и спросить, не прикажете ли назвать его по крестному отцу, капитану Шенди.
"Кабы знать наверно, - сказал отец про себя, почесывая бровь, - что ребенок помрет, можно было бы доставить это удовольствие брату Тоби - да и жалко было бы тогда бросать зря такое великолепное имя, как Трисмегист. - Ну, а если он выздоровеет?"
- Нет, нет, - сказал отец Сузанне; - погодите, я встану. - - Некогда ждать, - вскричала Сузанна, - ребенок весь черный, как мой башмак. - Трисмегист, - сказал отец. - Но постой - у тебя дырявая голова, Сузанна, - прибавил отец; - сможешь ли ты донести Трисмегиста через весь коридор, не рассыпав его? - Донесу ли я? - обидчиво воскликнула Сузанна, захлопывая дверь. - Голову даю на отсечение, что не донесет, - сказал отец, соскакивая в темноте с кровати и ощупью отыскивая свои штаны.
Сузанна во всю мочь бежала по коридору.
Отец старался как можно скорее найти свои штаны.
У Сузанны было преимущество в этом состязании, и она удержала его. - Узнала: Трис - и что-то еще, - проговорила она. - - Ни одно христианское имя на свете, - сказал священник, - не начинается с Трис - кроме Тристрама. - Тогда Тристрам-гист, - сказала Сузанна.
- Без всякого гиста, дуреха! - ведь это мое имя, - оборвал ее священник, погружая руку в таз: - Тристрам! -сказал он, - и т. д. и т. д. и т. д. - Так был я назван Тристрамом - и Тристрамом пребуду до последнего дня моей жизни.
Отец последовал за Сузанной со шлафроком на руке, в одних штанах, застегнутых в спешке на единственную пуговицу, да и та в спешке только наполовину вошла в петлю.
- Она не забыла имени? - крикнул отец, приотворив дверь. - Нет, нет, - понимающим тоном отвечал священник. - И ребенку лучше, - крикнула Сузанна. - А как себя чувствует твоя госпожа? - Хорошо, - отвечала Сузанна, - лучше и ожидать нельзя. - Тьфу! - воскликнул отец, и в то же время пуговица на его штанах выскользнула из петли. - Таким образом, было ли его восклицание направлено против Сузанны или против пуговицы - было ли его _тьфу!_ восклицанием презрения или восклицанием стыдливости - остается неясным; так это и останется, пока я не найду времени написать следующие три любимые мои главы, а именно: главу о горничных, главу о _тьфу!_ и главу о пуговичных петлях.
А сейчас я могу сказать в пояснение читателю только то, что, воскликнув _тьфу!_ отец поспешно повернулся - и, поддерживая одной рукой штаны, а на другой неся шлафрок, вернулся по коридору в постель, немного медленнее, чем следовал за Сузанной.


^TГЛАВА XV^U

Эх, кабы я умел написать главу о сне!
Лучшего случая ведь не придумаешь, чем тот, что сейчас подвернулся, когда все занавески в доме задернуты - свечи потушены - и глаза всякого живого существа в нем закрыты, кроме единственного глаза - сиделки моей матери, потому что другой ее глаз закрыт вот уже двадцать лет.
Какая прекрасная тема!
И все-таки, хоть она и прекрасная, я взялся бы скорее и с большим успехом написать десяток глав о пуговичных петлях, нежели одну-единственную главу о сне.
Пуговичные петли! - - есть что-то бодрящее в одной лишь мысли о них - и поверьте мне, когда я среди них окажусь...
- - Вы, господа с окладистыми бородами, - - - напускайте на себя сколько угодно важности - - уж я потешусь моими петлями - я их всех приберу к рукам - это нетронутая тема - я не наткнусь здесь ни на чью мудрость и ни на чьи красивые фразы.
А что касается сна - - то, еще не приступив к нему, я знаю, что ничего у меня не выйдет, - я не мастер на красивые фразы, во-первых, - а во-вторых, хоть убей, не могу придать важный вид такой негодной теме, поведав миру - сон-де прибежище несчастных - освобождение томящихся в тюрьмах - пуховая подушка отчаявшихся, выбившихся из сил и убитых горем; не мог бы я также начать с лживого утверждения, будто из всех приятных отправлений нашего естества, которыми создателю, по великой его благости, угодно было вознаградить нас за страдания, коими нас карает его правосудие и его произволение, - сон есть главнейшее (я знаю удовольствия в десять раз его превосходящие); или какое для человека счастье в том, что когда он ложится на спину после тревог и волнений трудового дня, душа его так в нем располагается, что, куда бы она ни взглянула, везде над ней простерто спокойное и ясное небо - никакие желания - никакие страхи - никакие сомнения не помрачают воздух - и нет такой неприятности ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем, которую воображение не могло бы без труда обойти в этом сладостном убежище.
- "Бог да благословит, - сказал Санчо Панса, - человека, который первый придумал вещь, называемую сном, - - она вас закутывает как плащом с головы до ног". В этих словах для меня заключено больше и они говорят моему сердцу и чувствам красноречивее, нежели все диссертации на эту тему, выжатые из голов ученых, взятые вместе.
Отсюда, впрочем, не следует, чтобы я всецело отвергал суждения о сне Монтеня - в своем роде они превосходны - - - (цитирую на память).
Мы наслаждаемся сном, как и другими удовольствиями, - говорит он, - не смакуя его и не чувствуя, как он протекает, и улетучивается. - Нам бы надо было изучать его и размышлять над ним, чтобы воздать должную благодарность тому, кто нам его дарует. - С этой целью я приказываю беспокоить себя во время сна, чтобы получить от него более полное и глубокое удовольствие. - И все-таки, - говорит он далее, - мало я вижу людей, которые умели бы, когда нужно, так без него обходиться, как я; тело мое способно к продолжительному и сильному напряжению, лишь бы оно не было резким и внезапным, - в последнее время я избегаю всяких резких физических упражнений - ходьба пешком никогда меня не утомляет - но с ранней молодости я не люблю ездить в карете по булыжной мостовой. Я люблю спать на жесткой постели и один, даже без жены. - Последние слова могут возбудить недоверие у читателя - но вспомните: "La Vraisemblance (как говорит Бейль, по поводу Лицетуса) n'est pas toujours du cote de la Verite" {Правдоподобие не всегда не стороне истины (франц.).}. На этом и покончим о сне.


^TГЛАВА XVI^U

- Если только жена моя не запротестует, - брат Тоби, Трисмегиста оденут и принесут к нам, пока мы здесь завтракаем.
- Обадия, ступай, скажи Сузанне, чтобы она пришла сюда.
- Только сию минуту, - отвечал Обадия, - она взбежала по лестнице с плачем и рыданием, ломая руки, словно над ней стряслось большое несчастие. -
- Ну и месяц нам предстоит, - сказал отец, отворачиваясь от Обадии и задумчиво глядя некоторое время в лицо дяде Тоби, - чертовский нам предстоит месяц, брат Тоби, - сказал отец, подбоченясь и качая головой: - огонь, вода, женщины, ветер, - братец Тоби! - Видно, какое-то несчастье, - проговорил дядя Тоби. - Подлинное несчастье, - воскликнул отец, - столько враждующих между собой стихий сорвалось с цепи и учиняет свистопляску в каждом уголке нашего дома. - Мало пользы, брат Тоби, семейному спокойствию от нашего с вами самообладания, от того, что мы сидим здесь молча и неподвижно, - - между тем как такая буря бушует над нашей головой.
- В чем дело, Сузанна? - Окрестили дитя Тристрамом - - и с госпожой моей только что была по этому случаю истерика. - - Нет! - я тут не виновата, - оправдывалась Сузайна, - я ему сказала: Тристрам-гист.
- - Пейте чай один, братец Тоби, - сказал отец, снимав с крючка шляпу, - но насколько звуки его голоса, насколько все его движения непохожи были на то, что воображает рядовой читатель!
Ибо он произнес эти слова самым мелодичным тоном - и снял шляпу самым грациозным движением тела и руки, какие когда-либо приводила в гармонию и согласовала между собой глубокая скорбь.
- Ступай на мою лужайку и позови мне капрала Трима, - сказал дядя Тоби Обадии, как только отец покинул комнату.


^TГЛАВА XVII^U

Когда несчастье с моим носом так тяжко обрушилось на голову моего отца, - - он в ту же минуту, как уже знает читатель, поднялся наверх и бросился на кровать; на этом основании читатель, если он не обладает глубоким знанием человеческой природы, склонен будет ожидать от моего отца повторения таких же восходящих и нисходящих движений и после несчастия с моим именем; - - нет.
Разный вес, милостивый государь, - и даже разная упаковка двух неприятностей одинакового веса - весьма существенно меняют нашу манеру переносить их и из них выпутываться. - Всего полчаса тому назад я (благодаря горячке и спешке, свойственным бедняку, который пишет ради куска хлеба) бросил в огонь, вместо черновика, беловой лист, только что мной оконченный и тщательно переписанный.
В тот же миг я сорвал с головы парик и швырнул его изо всей силы в потолок - правда, я потом его поймал на лету - но дело таким образом было сделано; не знаю, могло ли что-нибудь другое в природе принести мне сразу такое облегчение. Это она, любезная богиня, во всех таких раздражающих случаях вызывает у нас, при помощи внезапного импульса, то или иное порывистое движение - или же толкает нас в то или другое место, кладет, неизвестно почему, в то или другое положение. - Но заметьте, мадам, мы живем среди загадок и тайн - самые простые вещи, попадающиеся нам по пути, имеют темные стороны, в которые не в состоянии проникнуть самое острое зрение; даже самые ясные и возвышенные умы среди нас теряются и приходят в тупик почти перед каждой трещиной в произведениях природы; таким образом, здесь, как и в тысяче других случаев, события принимают для нас оборот, который мы хотя и не в состоянии осмыслить, - но из которого все же извлекаем пользу, с позволения ваших милостей, - и этого с нас довольно.
И вот, с теперешним своим горем отец ни в коем случае не мог бы броситься в постель - или унести его на верхний этаж, как давешнее, - он чинно вышел с ним прогуляться к рыбному пруду.
Даже если бы отец подпер голову рукой и целый час размышлял, какой ему избрать путь, - разум со всеми его мыслительными способностями и тогда не мог бы указать ему лучший выход: в рыбных прудах, сэр, есть нечто - а что именно, предоставляю открыть строителям систем и очистителям прудов сообща, - во всяком случае, когда вы охвачены первым бурным порывом раздражения, есть нечто столь неизъяснимо успокоительное в размеренной и чинной прогулке к одному из таких прудов, что я часто дивился, почему ни Пифагор, ни Платон, ни Солон, ни Ликург, ни Магомет и вообще никто из ваших прославленных законодателей не оставил на этот счет никаких предписаний.


^TГЛАВА XVIII^U
- Ваша милость, - сказал Трим, затворив сначала за собой двери в гостиную, - слышали, я думаю, об этом несчастном случае. - - О да, Трим! - сказал дядя Тоби, - и он меня очень огорчает. - Я тоже сильно огорчен, - отвечал Трим, - но я надеюсь, вы мне поверите, ваша милость, что я в этом совсем не виноват. - Ты - Трим? - воскликнул дядя Тоби, ласково смотря ему в лицо, - нет, это наглупила Сузанна с младшим священником. - - Что же они могли вместе делать, с позволения вашей милости, в саду? - В коридоре, ты хочешь сказать, - возразил дядя Тоби.
Поняв, что он идет по ложному следу, Трим промолчал и только низко поклонился. - Два несчастья, - сказал себе капрал, - это по меньшей мере вдвое больше, чем следует говорить в один раз; - о беде, которую наделала корова, забравшаяся в наши укрепления, можно будет доложить его милости как-нибудь после. - Казуистика и ловкость Трима, прикрытые его низким поклоном, предотвратили всякое подозрение у дяди Тоби и он следующим образом выразил то, что хотел сказать Триму: - Что касается меня, Трим, то хотя я не вижу почти никакой разницы, будет ли мой племянник называться Тристрамом или Трисмегистом, - все-таки, поскольку брат мой принимает случившееся так близко к сердцу, Трим, - я бы охотно дал сто фунтов, только бы этого не случилось. - Сто фунтов, ваша милость! - воскликнул Трим, - а я бы не дал и вишневой косточки. - Не дал бы и я, Трим, если бы это дело касалось меня, - сказал дядя Тоби, - но мой брат, с которым тут спорить невозможно, - утверждает, будто от имен, которые даются при крещении, зависит гораздо больше, чем воображают люди невежественные, - - от самого сотворения мире, - говорит он, - никогда не было совершено ничего великого или геройского человеком, носящим имя Тристрам; он даже утверждает, Трим, что с таким именем нельзя быть ни ученым, ни мудрым, ни храбрым. - Все это выдумки, с позволения вашей милости, - возразил капрал, - когда полк называл меня Тримом, я дрался ничуть не хуже, чем тогда, когда меня называли Джемсом Батлером. - И про себя скажу, - проговорил дядя Тоби, - хоть мне и совестно хвастаться, Трим, - а все-таки, называйся я даже Александром, я бы исполнил под Намюром только свой долг. - Сущая правда, ваша милость! - воскликнул Трим, выступая на три шага вперед, - разве человек думает о своем имени, когда идет в атаку? - Или когда стоит в траншее, Трим? - воскликнул дядя Тоби с решительным видом. - Или когда бросается в брешь? - сказал Трим, продвигаясь между двух стульев. - Или врывается в неприятельские ряды? - воскликнул дядя, вставая с места и выставляя вперед свой костыль, как пику. - Или перед взводом солдат? - воскликнул Трим, держа наизготовку свою палку, как ружье. - Или когда он взбирается на гласис? - воскликнул дядя Тоби, разгорячившись и ставя ногу да табурет. - -


^TГЛАВА XIX^U

Отец вернулся с прогулки к рыбному пруду - и отворил дверь в гостиную в самый разгар атаки, как раз в ту минуту, когда дядя Тоби взбирался на гласис. - Трим опустил свое оружие - никогда еще дядя Тоби не бывал застигнут во время такого бешеного галопа на своем коньке! Ах, дядя Тоби не будь всегда готовое красноречие моего отца всецело поглощено более серьезной темой - каким бы ты подвергся издевательствам вместе с несчастным твоим коньком!
Отец повесил шляпу таким же спокойным и ровным движением, как он ее снял; бросив беглый взгляд на беспорядок в комнате, он взял один, из стульев, служивших составной частью бреши капрала, поставил его против дяди Тоби, сел и, как только было убрано со стола и двери в гостиную были затворены, разразился следующей жалобой.

Жалоба моего отца

- Бесполезно долее, - сказал отец, обращаясь столько же к проклятию Эрнудьфа, лежавшему в углу на полке камина, - сколько и к дяде Тоби, который под камином сидел, - бесполезно долее, - сказал отец стонущим, до жути монотонным голосом, - бесполезно долее бороться, как делал я, с этим безотраднейшим из человеческих убеждений, - я теперь ясно вижу, что, за мои ли грехи, брат Тоби, или же за грехи и безрассудства семейства Шенди, небу угодно было пустить в ход против меня самую тяжелую свою артиллерию и что точкой, на которую направлена вся сила ее огня, является благополучие моего сына. - Такая канонада, брат Шенди, разнесла бы в прах вселенную, - сказал дядя Тоби, - если бы ее открыть. - Несчастный Тристрам! дитя гнева! дитя немощности! помехи! ошибки! и неудовольствия! Есть ли какое-нибудь несчастье или бедствие в книге зародышевых зол, способное расшатать твой скелет или спутать волокна твоего тела, которое не свалилось бы тебе на голову еще прежде, чем ты появился на свет? - А сколько бед по дороге туда! - сколько бед потом! - зачатый на склоне дней твоего отца - когда силы его воображения, а также силы телесные шли на убыль - - - когда первичная теплота и первичная влага, элементы, которым надлежало упорядочить твой телесный состав, остывали и высыхали, так что для закладки основ твоего бытия не оставалось ничего, кроме величин отрицательных, - - - плачевно это, брат Тоби, когда так требовались все виды маленькой помощи, которую могли подать забота и внимание с той и другой стороны! Потерпеть такое поражение! Вы знаете, как было дело, брат Тоби, - слишком грустная это история, чтобы ее повторять сейчас - когда немногочисленные жизненные духи, которыми я еще располагал и с которыми должна была быть переправлена память, фантазия и живость ума, - были все рассеяны, приведены в замешательство, расстроены, разогнаны и посланы к черту. -
- Тут, казалось бы, пора положить конец этому преследованию несчастного - и хотя бы в виде опыта испробовать - не может ли поправить дело спокойное и ровное расположение духа вашей невестки в течение девятимесячной беременности вместе с должным вниманием, брат Тоби, к опорожнениям и наполнениям и прочим ее non naturalia. - Но и этого лишен был мой ребенок! Сколько хлопот и неприятностей причинила она себе, а стало быть, и своему плоду, нелепым желанием: рожать непременно в Лондоне! - А мне казалось, что моя невестка с величайшим терпением подчинилась, - возразил дядя Тоби, - - - я не слышал от нее ни одного гневного слова по этому поводу. - Зато все у нее кипело внутри, - воскликнул отец, - а это, позвольте вам сказать, братец, было еще в десять раз хуже для ребенка, - и кроме того, сколько мне пришлось выдержать схваток с ней, сколько было бурь из-за повивальной бабки! - Она таким образом давала выход своим чувствам, - заметил дядя Тоби. - Выход! - воскликнул отец, возведя глаза к небу. - -
- Но что все это, дорогой Тоби, по сравнению с огорчением, которое нам причинило появление ребенка на свет головой вперед, когда я так горячо желал спасти из этого страшного кораблекрушения хотя бы его головную коробку в неповрежденном и сохранном виде. -
- Несмотря на все мои предосторожности, теория моя самым жалким образом была опрокинута вверх дном вместе с ребенком в утробе матери! Голова его попала во власть грубой руки и подверглась давлению четырехсот семидесяти коммерческих фунтов, а когда такая тяжесть действует отвесно на темя - мы только на девяносто процентов можем быть уверены, что нежная мозговая ткань не лопнет и не разорвется в клочки.
- Все-таки мы могли еще выпутаться. - - Дурак, хлыщ, ветрогон - дайте ему только нос - калека, карлик, сопляк, простофиля - (наделяйте его какими угодно недостатками) двери Фортуны перед ним отворены. - О Лицетус! Лицетус! пошли мне небо недоноска в пять с половиной дюймов длины, вроде тебя, - я мог бы бросить вызов судьбе.
- Но даже и в этом случае для нашего ребенка оставался еще один счастливый выход. - О Тристрам! Тристрам! Тристрам!
Надо будет послать за мистером Йориком, - сказал дядя Тоби.
- Можете посылать за кем угодно, - отвечал отец.


^TГЛАВА XX^U

Каким, однако, аллюром, с какими курбетами и прыжками - два шага туда, два шага сюда - двигался я на протяжении четырех томов подряд, не оглядываясь ни назад, ни даже по сторонам - посмотреть, на кого я наступил! - Не буду ни на кого наступать, - сказал я себе, когда садился верхом, - буду ехать хорошим бойким галопом, но не задену даже самого захудалого осла по дороге. - Так пустился я в путь - по одной тропинке вверх - по другой вниз - минуя одну рогатку - перескакивая через другую - как если б сам сатана гнался за мной по пятам.
Но поезжайте вы этим аллюром даже с самыми лучшими намерениями и решениями - все-таки, миллион против одного, вы кого-нибудь да ушибете, если сами не ушибетесь. - Он свалился - он выбит из седла - он потерял шляпу - он лежит растянувшись - он сломает себе шею - глядите-ка! - да ведь он врезался на полном скаку в трибуны присяжных критиков! - он расшибет себе лоб об один из их столбов - опять он растянулся! - глядите - глядите - вот он теперь несется как угорелый, с копьем наперевес, в густой толпе живописцев, скрипачей, поэтов, биографов, врачей, законоведов, логиков, актеров, богословов, церковников, государственных людей, военных, казуистов, знатоков, прелатов, пап и инженеров. - Не бойтесь, - сказал я, - я не задену даже самого захудалого осла на королевской большой дороге. - Но ваш конь обдает грязью; смотрите, как вы разукрасили епископа. - Надеюсь, видит бог, то был только Эрнульф, - сказал я. - Но вы брызнули прямо в лицо господам ле Муану, де Роминьи и де Марсильи, докторам Сорбонны. - То было в прошлом году, - возразил я. - Но вы наступили сию минуту на короля. - - Худые, значит, пришли времена для королей, - сказал я, - коли их топчут такие маленькие люди, как я.
- А все-таки вы наступили, - возразил мой обвинитель.
- Я это отрицаю, - сказал я, спасаясь от него, и вот стою перед вами с уздечкой в одной руке и с колпаком в другой, готовый рассказать одну историю. - - Какую историю? - Вы ее услышите в следующей главе.


^TГЛАВА XXI^U

Однажды зимним вечером французский король Франциск I, греясь возле угольков догоравшего камина, беседовал со своим первым министром о различных государственных делах {См. Menagiana, vol. I. - Л. Стерн.}. - Не худо было бы, - сказал король, помешивая палочкой тлеющие угольки, - немножко упрочить добрые отношения между нами и Швейцарией. - Не имеет смысла, сир, - возразил министр, - давать деньги этому народу - он способен проглотить всю французскую казну. - Фу! фу! - отвечал король, - - есть и другие способы, господин премьер, подкупать государства, помимо денежных подачек. - - - Я хочу оказать Швейцарии честь, пригласив ее в крестные отцы ребенка, которого я ожидаю. - - Поступив таким образом, ваше величество, - сказал министр, - вы наживете себе врагов в лице всех грамматиков Европы: - ведь Швейцария, будучи в качестве республики особой женского пола, ни в коем случае не может быть крестным отцом. - Так пусть тогда будет крестной матерью, - запальчиво возразил Франциск, - извольте послать туда завтра утром гонца с объявлением моих намерений.
- Меня крайне удивляет, - сказал Франциск I (две недели спустя) своему министру, когда тот входил в его кабинет, - что мы до сих пор не получили от Швейцарии никакого ответа. - Сир, - сказал господин премьер, - я как раз являюсь к вам с донесениями по этому делу. - Она, понятно, принимает мое предложение, - сказал король. - Принимает, сир, - отвечал министр, - и высоко ценит честь, оказанную ей вашим величеством, - но только республика, в качестве крестной матери, требует, чтобы ей предоставлено было право выбрать имя для ребенка.
- Само собой разумеется, - сказал король, - она его назовет Франциском, или Генрихом, или Людовиком, или каким-нибудь другим именем, которое нам будет приятно. - Ваше величество ошибается, - отвечал министр, - я сейчас получил бумагу от нашего резидента, в которой он сообщает о принятом республикой решении также и по этому вопросу. - На каком же имени для дофина остановилась республика? - Седрах, Мисах и Авденаго, - отвечал министр. - Клянусь поясом апостола Петра, не желаю иметь никакого дела с швейцарцами, - воскликнул Франциск I, подтянув штаны и быстро зашагав по комнате.
- Ваше величество, - спокойно сказал министр, - не может взять назад свое предложение.
- Мы им дадим денег, - - сказал король.
- Сир, у нас в казне не наберется и шестидесяти тысяч крон, - отвечал министр. - - - Я заложу лучший камень моей короны, - сказал Франциск I.
- В этом деле уже заложена ваша честь, - отвечал господин премьер.
- В таком случае, господин премьер, - сказал король, - клянусь - - - мы начнем с ними войну.


^TГЛАВА XXII^U

Как ни страстно желал я и как ни прилежно старался (по мере скудного дарования, отпущенного мне богом, и поскольку позволял мне потребный для этого досуг от других, более прибыльных дел и здоровых развлечений) достигнуть, любезный читатель, того, чтобы тоненькие книжки, которые я даю тебе в руки, заменили множество более объемистых книг, - однако мое обращение с тобой было так своенравно и непринужденно-шутливо, что мне теперь прямо-таки стыдно просить тебя всерьез о снисходительности. - Поверь же мне, молю тебя, что, излагая точку зрения моего отца на христианские имена, - я и в мыслях не имел задеть Франциска I, - а рассказывая историю о носе, - Франциска IX, - точно так же как, рисуя характер дяди Тоби, - характеризовать воинственные наклонности моих соотечественников - ведь одна его рана в паху исключает всякие сравнения в этом роде, - и выводя Трима, я не имел в виду герцога Ормондского, - поверь, что книга моя не направлена ни против предопределения, ни против свободы воли, ни против налогов. - Если она против чего-нибудь направлена, - так, с позволения ваших милостей, только против сплина - и имеет целью, посредством более частых и более судорожных поднятий и понижений диафрагмы, а также посредством сотрясения междуреберных и брюшных мускулов при смехе, погнать желчь и другие горькие соки из желчного пузыря, печени и поджелудочной железы подданных его величества в их двенадцатиперстную кишку.


^TГЛАВА XXIII^U

- Но можно ли уничтожить сделанное, Йорик? - спросил отец. - - По-моему, это невозможно. - Я плохой знаток церковного права, - отвечал Йорик, - но так как самым мучительным из всех зол является пребывание в неизвестности, мы, по крайней мере, узнаем, как нам быть в этом деле. - Ненавижу большие обеды, - сказал отец. - Дело не в размерах обеда, - отвечал Йорик, - нам надо, мистер Шенди, разобраться до конца в нашем недоумении, может ли имя быть изменено или не может. - А так как там должны будут встретиться посередине стола бороды стольких епископских делегатов, официалов, адвокатов, поверенных, регистраторов и наиболее видных наших богословов и Дидий так усиленно вас приглашал, - кто в вашем бедственном положении пропустил бы такой исключительный случай? Все, что от нас требуется, - продолжал Йорик, - это посвятить Дидия в подробности нашего дела, чтобы он мог после обеда направить разговор на эту тему. - В таком случае, - воскликнул отец, хлопая в ладоши, - с нами должен будет поехать мой брат Тоби.
- Развесь на ночь у огня, Трим, - сказал дядя Тоби, - мой старый парик с бантом и расшитый позументом полковой мундир.


^TГЛАВА XXV^U

- Несомненно, сэр, - здесь недостает целой главы - - из книги вырвано десять страниц - но переплетчик не дурак, не плут и не ветрогон - и книга ни капли не пострадала (от этого изъяна, по крайней мере) - а напротив, стала совершеннее и полнее без пропущенной главы, чем была бы с ней, что я сейчас докажу вашим преподобиям следующим образом. - Пользуясь этим случаем, я даже ставлю сначала вопрос, не окажется ли этот эксперимент столь же удачным и в отношении ряда других глав, - - но если мы займемся экспериментированием над главами, с позволения ваших преподобий, конца ему не будет - довольно с нас экспериментов. - Покончим же с этим делом.
Но прежде чем приступить к доказательству, позвольте доложить вам, что вырванная мною глава, которую вы все читали бы в настоящее время вместо той, что вы читаете, - содержала описание сборов и поездки моего отца, дяди Тоби, Трима и Обадии с визитом в ***.
- Поедем в карете, - сказал отец. - А скажи, пожалуйста, Обадия, мой герб переделан? - Впрочем, рассказ мой сильно выиграет, если я начну его иначе. Когда к гербу рода Шенди присоединен был герб моей матери и наша семейная карета перекрашивалась к свадьбе моего отца, случилось так, что каретный живописец, - потому ли, что он выполнял все свои работы левой рукой, подобно Турпилию Римлянину или Гансу Гольбейну из Базеля, - или же в промахе этом повинна была скорее голова художника, чем его рука, - или, наконец, все, так или иначе связанное с нашим семейством, расположено было уклоняться влево, - словом, к позору нашему, вышло так, что вместо правого пояса, который законно нам полагался с царствования Гарри VIII, - - в силу одной из этих роковых случайностей выведен был наискось по полю герба Шенди левый пояс. С трудом верится, чтобы такой умный и рассудительный человек, как мой отец, мог быть настолько обеспокоен подобным пустяком. Когда бы он ни услышал в нашем семействе слово _карета_ - все равно чья, - или _кучер_, или _каретная_ лошадь, или наем _кареты_, как сейчас же начинал жаловаться на унизительный знак незаконности, выведенный на дверцах его собственной кареты; он не мог войти в карету или выйти из нее, не обернувшись, чтобы взглянуть на герб, и не дав при этом обета, что нынче он последний раз ставит туда ногу, пока не будет убран левый пояс. - Но, подобно дверным петлям, герб принадлежал к тем многочисленным вещам, относительно которых в книге судеб постановлено - чтобы люди вечно на них ворчали (даже в более рассудительных семьях, чем наша) - но никогда их не исправляли.
- Вычищен ли левый пояс, я спрашиваю? - сказал отец. - Вычищено, сэр, - отвечал Обадия, - только сукно на подушках... - Мы поедем верхом, - сказал отец, обращаясь к Йорику. - За исключением разве политики, духовенство меньше всего на свете смыслит в геральдике, - сказал Йорик. - Какое мне дело до этого, - воскликнул отец, - мне просто будет неприятно явиться перед ними с пятном на моем гербовом щите. - - Бог с ним, с левым поясом, - сказал дядя Тоби, надевая парик с бантом. - Вам, конечно, все равно, - ну так и поезжайте делать визиты с тетей Диной и с левым поясом, коли вам угодно. - Бедный дядя Тоби покраснел. Отец уже досадовал на себя за свою несдержанность. - Нет - милый брат Тоби, - сказал отец совсем другим тоном, - но я боюсь за свою поясницу; от сырого сукна на подушках у меня опять может разыграться ишиас, как в декабре, январе и феврале прошлой зимой, - поэтому садитесь, пожалуйста, на лошадь моей жены, братец, - а вам, Йорик, надо ведь готовить проповедь, и самое лучшее, стало быть, поехать вперед - а я уж сам позабочусь о брате Тоби; мы с ним потихонечку тронемся за вами.
Глава, которую мне пришлось вырвать, содержала далее описание этой кавалькады, возглавляемой капралом Тримом и Обадией, которые медленным шагом, как патруль, ехали бок о бок на двух каретных лошадях, - - между тем как дядя Тоби в расшитом позументом полковом мундире и в парике с бантом держался рядом с отцом, погружаясь попеременно в ухабы и в рассуждения о преимуществах учености и военного дела, смотря по тому, кто из них начинал первым.
Но картинное изображение этой поездки, если его критически разобрать, оказывается по стилю и манере настолько выше всего, что мне удалось достигнуть в этой книге, что оно не могло бы в ней остаться, не причинив ущерба всем прочим сценам и не разрушив также необходимого между двумя главами равновесия и соразмерности (в добре ли или во зле), от чего проистекают правильные пропорции и гармония произведения в целом. Сам я, правда, еще новичок в литературном деле и мало в нем понимаю - но, мне кажется, написать книгу, по общему представлению, все равно что напеть вполголоса песню, - вы только не сбивайтесь с тона, мадам, а возьмете ли вы низко или высоко, это не важно. - -
- Этим и объясняется, с позволения ваших преподобий, почему некоторые низменнейшие и пошлейшие сочинения расходятся очень хорошо - (как Йорик сказал однажды вечером дяде Тоби) посредством осады. - Услышав слово _осада_, дядя Тоби насторожился, но не мог взять в толк, зачем она здесь понадобилась.
В следующее воскресенье мне предстоят проповедовать в суде, - сказал Гоменас, - так просмотрите мои заметки. - Вот я и стал напевать заметки доктора Гоменаса, - переливы отличные, - если и дальше в таком же роде, Гоменас, мне нечего вам возразить, - и я продолжал напевать - под впечатлением, что песенка в общем сносная; и до сего часа, с позволения ваших, преподобий, я бы никогда не обнаружил, как она вульгарна, как пошла, как безжизненна и бессодержательна, если бы не раздалась вдруг посреди нее одна мелодия, такая чистая, такая прелестная, такая божественная - она унесла мою душу в иной мир; между тем, если бы я (как жаловался Монтень в схожем положении) - если бы я нашел скат пологим или подъем нетрудным - я бы наверно попался впросак. - Ваши заметки, Гоменас, - сказал бы я, - хорошие заметки; - но то была такая отвесная крутизна - настолько отрезанная от остального произведения - что с первой же взятой нотой я улетел в иной мир, откуда долина, из которой я поднялся, показалась мне такой глубокой, такой унылой и безотрадной, что никогда не найду я в себе мужества снова в нее спуститься.
Карлик, который сам же дает мерку для определения своего роста, - - можете быть уверены, является карликом не в одном только отношении. - На этом мы и покончим с вырванными главами.


^TГЛАВА XXVI^U

- Глядите-ка, ведь он изрезал ее на полосы и предлагает их окружающим на раскурку трубок! - Какая мерзость, - отвечал Дидий. - Этого нельзя так оставить, - сказал доктор Кисарций (он был из нидерландских Кисарциев).
- Мне кажется, - сказал Дидий, привстав со стула, чтобы отодвинуть бутылку и высокий графин, стоявшие как раз между ним и Йориком, - мне кажется, вы могли бы воздержаться от этой саркастической выходки и выбрать более подходящее место, мистер Йорик, - или, по крайней мере, более подходящий случай, чтобы выказать свое презрение к тому, чем мы здесь заняты. Если ваша проповедь годится только на раскурку трубок, - тогда, понятно, сэр, она не годится для произнесения перед таким ученым собранием; если же она была достаточно хороша, чтобы ее произнести перед таким ученым собранием, - тогда, понятно, сэр, она была слишком хороша, чтобы пойти потом на раскурку трубок господ слушателей.
- Вот я его и поймал, - сказал про себя Дидий, - теперь он непременно будет подцеплен если не одним, то другим рогом моей дилеммы, - пусть выпутывается как знает.
- Я перенес такие невыразимые муки, разрешаясь нынче этой проповедью, - сказал Йорик, - что, право, Дидий, я готов тысячу раз подвергнуться кадкой угодно пытке - и подвергнуть ей, если это возможно, также и моего коня, только бы меня больше не заставляли сочинять подобные вещи: я разрешился моей проповедью не так, как надо, - она вышла у меня из головы, а не из сердца - и я с ней так беспощадно разделался именно за те мучения, которых она мне стоила, когда я писал ее и когда ее произносил. - Проповедовать, чтобы показать нашу обширную начитанность или остроту нашего ума - чтобы щегольнуть перед невежественными людьми жалкими крохами грошовой учености и вправленными в нее кое-где словами, которые блестят, но дают мало света, а еще меньше тепла, - какое это бесчестное употребление коротенького получаса, предоставляемого нам раз в неделю! - Это вовсе не проповедь Евангелия - это проповедь нашего маленького я. - Что до меня, - продолжал Йорик, - я предпочел бы ей пять слов, пущенных прямо в сердце. -
При последних словах Йорика дядя Тоби поднялся с намерением что-то сказать о метательных снарядах - - - как вдруг одно только слово, брошенное с противоположной стороны стола, привлекло к себе общее внимание - слово, которого меньше всего можно было ожидать в этом месте, - слово, которое мне стыдно написать - а все-таки придется - и читателю придется его прочитать, - нелегальное слово - неканоническое. - Стройте десять тысяч догадок, перемноженных друг на друга, - напрягайте - изощряйте свое воображение до бесконечности - ничего у вас не выйдет. - Короче говоря, я вам его скажу в следующей главе.


^TГЛАВА XXVII^U

- Чертовщина! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . - Ч - а! - воскликнул Футаторий, отчасти про себя - и, однако, достаточно громко, чтобы его можно было услышать, - странно было лишь, что выражение лица и тон человека, его обронившего, передавали, казалось, нечто среднее между изумлением и физическим страданием.
Два-три сотрапезника, обладавшие очень тонким слухом и способные различить экспрессию и соединение двух этих тонов так же ясно, как терцию, или квинту, или любой другой музыкальный аккорд, - были смущены и озадачены больше всех. - Приемлемое само по себе - созвучие это было совсем другой тональности, оно совсем не вязалось с предметом разговора, - так что при всей тонкости своего восприятия они ровно ничего не могли понять.
Другие, ничего не смыслившие в музыкальной экспрессии и Сосредоточившие все внимание на прямом смысле произнесенного слова, вообразили, будто Футаторий, человек несколько холерического темперамента, намерен сейчас выхватить дубинку из рук Дидия, чтобы по заслугам отколотить Йорика, - и будто раздраженное восклицание _ч - а_ служит приступом к речи, которая, если судить по этому началу, не предвещала ничего хорошего; так что доброе сердце дяди Тоби болезненно сжалось в ожидании ударов, которым предстояло посыпаться на Йорика. Но так как Футаторий остановился, не делая попытки и не выражая желания идти дальше, - третья группа стала склоняться к мнению, что то было не более чем рефлекторное движение, выдох, случайно принявший форму двенадцатипенсового ругательства - но по существу совершенно невинный.
Четвертые, особенно два-три человека, сидевшие близко, сочли, напротив, это ругательство самым настоящим и полновесным, сознательно направленным против Йорика, которого Футаторий, как всем было известно, недолюбливал. - Означенное ругательство, - философствовал мой отец, - в это самое время бурлило и дымилось в верхней части потрохов Футатория и было естественно и сообразно нормальному ходу вещей выпихнуто наружу внезапным потоком крови, хлынувшей в правый желудочек Футаториева сердца по причине крайнего изумления, в которое он повергнут был столь странной теорией проповеди.
Как тонко мы рассуждаем по поводу ошибочно понятых фактов!
Не было ни одной души, строившей все эти разнообразные умозаключения относительно вырвавшегося у Футатория словечка, - которая не принимала бы за истину, исходя из нее как из аксиомы, что внимание Футатория направлено было на предмет спора, завязавшегося между Дидием и Йориком; и в самом деле, увидя, как он посмотрел сначала на одного, а потом на другого, с видом человека, прислушивающегося, что будет дальше, - кто бы не подумал того же? Между тем Футаторий не слышал ни одного слова, ни одного звука из происходившего - все его мысли и внимание поглощены были странным явлением, разыгравшимся как раз в эту минуту в пределах сто штанов, и притом в той их части, которую он больше всего желал бы уберечь от всяких случайностей. Вот почему, хотя он с пристальнейшим вниманием смотрел прямо перед собой и подвинтил каждый нерв и каждый мускул на своем лице до высшей точки, доступной этому инструменту, словно готовясь сделать язвительное возражение Йорику, сидевшему прямо против него, - все-таки, повторяю, Йорик не находился ни в одном из участков мозга Футатория, - но истинная причина его восклицания лежала, по крайней мере, ярдом ниже.
Попробую теперь объяснить вам это как можно благопристойнее.
Начну с того, что Гастрифер, спустившийся в кухню незадолго перед обедом посмотреть, как там идут дела, - заметил стоявшую на буфете корзину с превосходными каштанами и сейчас же отдал распоряжение отобрать из них сотню-другую, поджарить и подать на стол - а чтобы придать своему распоряжению больше силы, сказал, что Дидий и особенно Футаторий - большие любители каленых каштанов.
Минуты за две до того, как дядя Тоби прервал речь Йорика, - эти каштаны Гастрифера были принесены из кухни - и так как слуга держал на уме главным образом пристрастие к ним Футатория, то он и положил завернутые в чистую камчатную салфетку еще совсем горячие каштаны прямо перед Футаторием.
Должно быть, когда полдюжины рук разом забрались в салфетку, было физически невозможно - чтобы не пришел в движение какой-нибудь каштан, более гладкий и более проворный, чем остальные; - во всяком случае, один из них действительно покатился по столу и, достигнув его края в том месте, где сидел, раздвинув ноги, Футаторий, - упал прямехонько в то отверстие на Футаториевых штанах, для которого, к стыду нашего грубоватого языка, нет ни одного целомудренного слова во всем словаре Джонсона, - волей-неволей приходится сказать - что я имею в виду то специальное отверстие, которое во всяком хорошем обществе законы приличия строжайше требуют всегда держать, как храм Януса (по крайней мере, в мирное время), закрытым.
Пренебрежение этим требованием со стороны Футатория (что да послужит, в скобках замечу, всем порядочным людям уроком) отворило двери для вышеописанной случайности. -
Случайностью я ее называю в угоду принятому обороту речи - отнюдь не намереваясь оспаривать мнение Акрита или Мифогера по этому вопросу; я знаю, что оба они были глубоко и твердо убеждены - и остаются при своем убеждении до сих пор, что во всем этом происшествии не было ничего случайного - но что каштан, взяв именно это, а не иное, направление как бы по собственному почину - а затем упав со всем своим жаром прямо в то место, а не в какое-нибудь другое, - - явился орудием заслуженной кары Футаторию за его грязный и непристойный трактат De concubinis retinendis {Об удержании наложниц (лат.).}, который он опубликовал лет двадцать тому назад - и как раз на этой неделе собирался выпустить в свет вторым изданием.
Не мое дело ввязываться в этот спор - - много, без сомнения, можно было бы написать в пользу и той и другой стороны - вся моя обязанность, как историка, заключается в правдивом описании факта и в растолковании читателю, что зияние в штанах Футатория было достаточно просторно для приема каштана - и что каштан так или иначе отвесно упал туда со всем своим жаром, причем ни сам Футаторий, ни его соседи этого не заметили.
В первые двадцать или двадцать пять секунд живительное тепло, источавшееся каштаном, не лишено было приятности - и лишь в слабой степени привлекало внимание Футатория к тому месту, - но жар все возрастал, и когда через несколько секунд он переступил границы умеренного удовольствия, с чрезвычайной быстротой двинувшись в области боли, душа Футатория, со всеми его идеями, мыслями, вниманием, воображением, суждением, решительностью, сообразительностью, рассудительностью, памятью, фантазией, а также десятью батальонами жизненных духов, беспорядочно ринулась по всевозможным узким и извилистым проходам вниз, к месту, находившемуся в опасности, оставив все верхние области этого мужа, вы сами об этом догадываетесь, пустыми, как мой кошелек.
Однако с помощью сведений, которые всем этим посланцам удалось ему доставить, Футаторий не в состоянии был проникнуть в тайну происходившего в нижней области, а также построить сколько-нибудь удовлетворительную догадку, что за дьявольщина с ним приключилась. Так или иначе, не зная истинной причины постигшей его неприятности, он рассудил, что самое благоразумное в его теперешнем положении перенести ее по возможности стоически; с помощью перекошенного лица и искривленных губ ему бы это, наверно, и удалось, оставайся его воображение все это время безучастным; - но мы не в состоянии управлять игрой воображения в подобных случаях - Футаторию вдруг пришло на ум, что хотя боль ощущалась им как сильный ожог - тем не менее причиной ее мог быть также укус; а если так, то уж не заползла ли к нему ящерица, саламандра или подобная им гадина, которая теперь вонзала в него свои зубы. - Эта жуткая мысль в сочетании с обострившейся в этот миг болью, виновником которой был все тот же каштан, повергла Футатория в настоящую панику, и, как это случалось с самыми лучшими генералами на свете, он в первую минуту страха и смятения совсем потерял голову, - следствием было то, что он вскочил, не помня себя, и разразился восклицанием удивления, которое вызвало столько толков и напечатано с пропуском нескольких букв: _ч - а!_ - Не будучи строго каноническим, оно было, однако, в его положении вполне простительным - и Футаторий, кстати сказать, был так же не в силах от него удержаться, как он не мог предотвратить вызвавшую его причину.
Хотя рассказ об этом происшествии занял порядочно времени, само оно заняло не больше времени, чем его понадобилось Футаторию на то, чтобы вытащить каштан и с ожесточением швырнуть его об пол, - а Йорику, чтобы встать со стула и подобрать этот каштан.
Любопытно наблюдать власть мелочей над человеческим умом: - до чего важную роль играют они в образовании и развитии наших мнений о людях и о вещах! - Какой-нибудь пустяк, легкий, как воздух, способен поселить в нашей душе убеждение, и так прочно его там утвердить - что даже все Эвклидовы доказательства, пущенные в ход для его опровержения, были бы бессильны его поколебать.
Йорик, повторяю, подобрал каштан, в гневе брошенный Футаторием на пол, - поступок, не стоящий внимания, - мне стыдно его объяснять - он это сделал только потому, что каштан, по его мнению, не стал ни на волос хуже от приключившейся с ним истории, - и считая, что ради хорошего каштана не грех нагнуться. - Однако ничтожный этот поступок совсем иначе преломился в голове Футатория: последний усмотрел в действиях Йорика, вставшего со стула и подобравшего каштан, явное признание, что каштан первоначально принадлежал ему - и что, конечно, только собственник каштана, а не кто-нибудь другой, мог сыграть с ним такую штуку. Сильно укрепило его в этом мнении то, что стол, имевший форму узенького параллелограмма, представлял Йорику, сидевшему как раз против Футатория, прекрасный случай ввернуть ему каштан - и что, следовательно, он так и сделал. Подозрительный, чтобы не сказать больше, взгляд, который Футаторий бросил Йорику прямо в лицо, когда у него возникли эти мысли, с полной очевидностью выдавал его мнение - и так как все, естественно, считали Футатория более других сведущим в этом деле, то его мнение сразу сделалось общим мнением; - а одно обстоятельство совсем иного рода, чем те, что были до сих пор представлены, - вскоре исключило на этот счет всякие сомнения.
Когда на подмостках подлунного мира разыгрываются великие или неожиданные события - человеческий ум, от природы расположенный к любознательности, натурально, бросается за кулисы посмотреть, какова причина и первоисточник этих событий. - В настоящем случае искать пришлось недолго.
Все отлично знали, что Йорик никогда не был хорошего мнения о трактате Футатория De concubinis retinendis, считая, что эта книжка наделала немало вреда. - Вот почему нетрудно было прийти к выводу, что проделка Йорика заключала некоторый аллегорический смысл - и швырок горячего каштана в *** - *** Футатория был ехидным щелчком по его книге - теории которой, говорили они, обожгли многих порядочных людей в том же самом месте.
Это умозаключение разбудило Сомнолента - вызвало улыбку у Агеласта - и если вы можете припомнить взгляд и выражение лица человека, старающегося разгадать загадку, - то именно такой вид придало оно Гастриферу - словом, большинство признало проделку Йорика верхом остроумия и лукавства.
Между тем домыслы эти, как видел читатель, от начала до конца, были не более основательны, чем фантазии философии. Йорик был, без сомнения, как сказал Шекспир о его предке, - "человек, неистощимый на шутки"; однако эта шутливость умерялась чем-то, что удерживало его как в настоящем, так и во многих других случаях от злобных выходок, за которые он платился совершенно незаслуженным порицанием; - но таково уж было несчастье всей его жизни: расплачиваться за тысячу слов и поступков, на которые (если только мое уважение к нему меня не ослепляет) он по природе своей был неспособен. Все, что я в нем порицаю, - или, вернее, все, что я в нем порицаю и люблю попеременно, так это странность его характера, вследствие которой он никогда не пытался выводить людей из заблуждения, хотя бы это не стоило ему никакого труда. Подвергаясь несправедливым обвинениям подобного рода, он действовал точь-в-точь так, как в истории со своей клячей, - он легко мог бы дать ей лестное для себя объяснение, но брезгал прибегать к нему, а кроме того, смотрел на тех, кто выдумывает грязные слухи, кто их распространяет и кто им верит, как на людей, одинаково оскорблявших его, - он считал ниже своего достоинства разубеждать их - предоставляя сделать это за него времени и правде.
Столь героический склад характера часто создавал ему неудобства - в настоящем случае он навлек на себя глубочайшее негодование Футатория, который, когда Йорик доел свой каштан, вторично поднялся со стула предупредить его - правда, с улыбкой сказав только - что постарается не забыть сделанного ему одолжения.
Но прошу вас тщательно различить и разграничить в вашем сознании две вещи:
- Улыбка предназначалась для общества.
- Угроза предназначалась для Йорика.


^TГЛАВА XXVIII^U

- Не можете ли вы мне посоветовать, - сказал Футаторий сидевшему рядом с ним Гастриферу, - не обращаться же мне к хирургу по такому пустому поводу, - не можете ли вы мне посоветовать, Гастрифер, как лучше всего вытянуть жар? - Спросите Евгения, - отвечал Гастрифер. - Это в сильной степени зависит, - сказал Евгений с видом человека, которому ничего не известно о случившемся, - какая часть воспалена. - Если это часть нежная и такая, которую удобно обвернуть... - Вот-вот, эта самая, - отвечал Футаторий с выразительным кивком, кладя руку на ту часть тела, о которой шла речь, и приподнимая в то же время правую ногу, чтобы дать ей больше простору и воздуху. - Если так, - сказал Евгений, - то я бы вам посоветовал, Футаторий, не прибегать ни к каким лекарствам; а пошлите вы к ближайшему типографщику и предоставьте лечение такой простой вещи, как только что вышедшему из-под станка мягкому бумажному листу, - вам надо всего-навсего завернуть в него воспаленную часть. - Сырая бумага, - заметил Йорик (сидевший рядом со своим приятелем Евгением), - я знаю, освежает своей прохладой - все-таки, по-моему, она всего только посредник - а помогает, собственно, масло и копоть, которыми она пропитана. - Правильно, - сказал Евгений, - из всех наружных средств, которые я бы решился рекомендовать, это самое успокоительное и безопасное.
- Если вся суть в масле и в копоти, - сказал Гастрифер, - то я бы густо смазал ими тряпку и, не долго думая, приложил ее куда надо. - Ну и получили бы настоящего черта, - возразил Йорик. - А кроме того, - прибавил Евгений, - это не отвечало бы назначению, коим является крайняя чистота и изящество рецепта, что составляет, по мнению врачей, половину дела: - сами посудите, если шрифт очень мелкий (как полагается), он обладает тем преимуществом, что целебные частицы, приходящие в соприкосновение в этой форме, ложатся тончайшим слоем с математической равномерностью (если исключить красные строки и заглавные буквы), чего невозможно достигнуть самым искусным применением шпателя. - Как все удачно сложилось, - отвечал Футаторий, - ведь в настоящее время печатается второе издание моего трактата De concubinis retinendis. - Вы можете взять оттуда любой лист, - сказал Евгений, - все равно какой. - Лишь бы, - заметил Йорик, - на нем не было грязи.
- Сейчас выходит из-под станка, - продолжал Футаторий, - девятая глава - предпоследняя глава моей книги. - А скажите, пожалуйста, какой у нее заголовок? - спросил Йорик, почтительно поклонившись Футаторию. - Я полагаю, - отвечал Футаторий, - De re concubinaria {О сожительстве (лат.).}.
- Ради бога, остерегайтесь этой главы, - сказал Йорик,
- Всячески, - прибавил Евгений.


^TГЛАВА XXIX^U

- Если бы, - сказал Дидий, вставая и кладя себе на грудь правую руку с растопыренными пальцами, - если бы такой промах при наречении имени случился до Реформации - (- Он случился позавчера, - сказал про себя дядя Тоби) - когда крещение совершалось по-латыни - - (- Оно было совершено от первого до последнего слова по-английски, - сказал дядя), - можно было бы привлечь для сравнения обширный материал и, основываясь на многочисленных постановлениях относительно сходных случаев, объявить это крещение недействительным, с предоставлением права дать ребенку новое имя. - Если б, например, священник, по незнанию латинского языка, вещь довольно обыкновенная, окрестил ребенка Тома о'Смайлза in nomine patriae et filia et spiritum sanctos {Во имя отечества и дочери святых духа (лат.).} - крещение считалось бы недействительным. - Извините, пожалуйста, - возразил Кисарций, - в этом случае, поскольку ошибка была только в окончаниях, крещение имело силу - и чтобы сделать его недействительным, промах священника должен был касаться первых слогов каждого слова - а не последних, как в вашем примере. -
Мой отец, которого приводили в восторг подобного рода тонкости, слушал с напряженным вниманием.
- Допустим, например, - продолжал Кисарций, - что Гастрифер крестит ребенка Джона Стредлинга in gomine gatris etc. etc. вместо in nomine patris etc. - Имеет ли силу такое крещение? Нет, - говорят наиболее сведущие канонисты, - поскольку корень каждого слова здесь вырван, вследствие чего смысл и значение из них изъяты и заменены совершенно другими; ведь gomine не значат _именем_, a gatris - _отца_. - Что же они значат? - спросил дядя Тоби. - Ровно ничего, - сказал Йорик. - Ergo, такое крещение недействительно, - сказал Кисарций. - Разумеется, - отвечал Йорик тоном на две трети шутливым и на одну треть серьезным. -
- Но в приведенном случае, - продолжал Кисарций, - где patriae поставлено вместо patris, filia вместо filii и так далее - так как это ошибка только в склонении и корни слов остаются нетронутыми, изгибы их ветвей в ту или другую сторону никоим образом не являются помехой крещению, поскольку слова сохраняют тот же смысл, что и раньше. - Но в таком случае, - сказал Дидий, - должно быть доказано намерение священника произносить их грамматически правильно. - Я с вами совершенно согласен, уважаемый собрат Дидий, - отвечал Кисарций, - и по поводу именно такого случая мы имеем постановление в декреталиях папы Льва Третьего. - Но ведь ребенок моего брата, - воскликнул дядя Тоби, - не имеет никакого отношения к папе - он законный сын протестанта, окрещенный Тристрамом, вопреки воле и желанию его отца и матери, а также всех его родных. -
- Если вопрос этот, - сказал Кисарций, перебивая дядю Тоби, - должен был решаться волей и желанием только лиц, находящихся в родстве с ребенком мистера Шенди, то миссис Шенди никоим образом не принадлежит к их числу, - Дядя Тоби вынул изо рта трубку, а отец придвинул ближе к столу свой стул, чтобы послушать окончание столь странного вступления.
- Вопрос: "Родственница ли мать своего ребенка", - продолжал Кисарций, - был не только поставлен, капитан Шенди, лучшими нашими законоведами и цивилистами {Vide Swinburn ел Testaments, Part 7, 8. - Л. Стерн.}, - но, после обстоятельного беспристрастного исследования и сопоставления всевозможных доводов за и против, - он получил отрицательное решение - именно: "Мать не родственница своего ребенка" {Vide Brooke's Abridg. Tit. Administr. N. 47. - Л. Стерн.}.
Тут отец быстро зажал рукой рот дяди Тоби с таким видом, будто он хочет сказать ему что-то на ухо, - а на самом деле из страха перед Лиллибуллиро; - очень желая услышать продолжение столь любопытного разговора - он упросил дядю Тоби не чинить ему препятствий. - Дядя Тоби кивнул головой - засунул в рот трубку и удовольствовался мысленным насвистыванием Лиллибуллиро. - Кисарций, Дидий и Триптолем тем временем продолжали рассуждать таким образом.
- Решение это, - сказал Кисарций, - как будто в корне противоречащее ходячим взглядам, все-таки имело за себя веские доводы, а после громкого тяжебного дела, известного обычно под именем дела герцога Саффолкского, отпали всякие сомнения относительно его правильности. - Оно приводится у Брука, - сказал Триптолем. - И упоминается лордом Куком, - прибавил Дидий. - Вы можете также найти его у Свинберна в книге "О завещаниях", - сказал Кисарций.
- Дело это, мистер Шенди, заключалось в следующем: - В царствование Эдуарда Шестого Чарльз, герцог Саффолкский, у которого был сын от одного брака и дочь от другого, сделал завещание, по которому отказывал свое имущество сыну, и умер; после его смерти умер также его сын - но без завещания, без жены и без детей - когда его мать и единокровная сестра (от первого брака его отца) были еще в живых. Мать вступила в управление имуществом своего сына, согласно статуту двадцать первого года царствования Генриха Восьмого, коим постановляется, что в случае смерти лица, не сделавшего завещания, управление его имуществом должно быть передано ближайшему родственнику.
Когда же это управление было (исподтишка) предоставлено матери, единокровная сестра умершего начала тяжбу в церковном суде, ссылаясь на то, во-первых, что ближайшей родственницей является она сама, а во-вторых, что мать вовсе не родственница покойного; на этом основании она просила суд отменить передачу матери управления его имуществом и, в силу упомянутого статута, предоставить это имущество ей самой, как ближайшей родственнице покойного.
А как дело это было громкое и многое зависело от его исхода - поскольку создавался прецедент, согласно которому, вероятно, решались бы в будущем многие крупные имущественные дела, - то величайшие знатоки законов нашего королевства и гражданского права вообще держали совет касательно того, родственница ли мать своего сына или нет. - По означенному вопросу не только светские юристы - но и знатоки церковного права - jurisconsulti - jurisprudentes - цивилисты - адвокаты - епископские уполномоченные - судьи кентерберийской и Йоркской консистории и палаты по разбору духовных завещаний, во главе с председателем церковного суда при архиепископе Кентерберийском, были все единодушно того мнения, что мать не родственница своего ребенка {Mater non numeratur inter consanguineos, Bald. in ult. C. de Verb. signifie. - Л. Стерн. - Мать не относится к числу единокровных (родных) (лат.).}. -
- А что сказала на это герцогиня Саффолкская? - спросил дядя Тоби.
Неожиданный вопрос дяди Тоби привел Кисарция в большее замешательство, чем возражение самого искусного адвоката. - - Он запнулся на целую минуту, уставившись на дядю Тоби и ничего ему не отвечая, - - этой минутой воспользовался Триптолем, чтобы отстранить его и самому взять слово.
- Основной принцип права, - сказал Триптолем, - состоит в том, что в нем не существует восходящего движения, а только нисходящее, и в настоящем деле для меня нет никакого сомнения, что хотя ребенок, конечно, происходит от крови и семени своих родителей - последние тем не менее не происходят от его крови и семени, поскольку не родители произведены ребенком, а ребенок родителями. - Это выражено так: Liberi sunt de sanguine patris et matris, sed pater et mater non sunt de sanguine liberorum {Дети происходят от крови отца и матери, но отец и мать происходят не от крови детей (лат.).}.
- Ваше рассуждение, Триптолем, - воскликнул Дидий, - доказывает слишком много - ибо из цитируемых вами слов следует не только то, что мать не родственница своего ребенка, как это всеми признано, - но что и отец тоже не родственник его. - Мнение это, - сказал Триптолем, - надо признать наиболее правильным, потому что отец, мать и ребенок, хоть это и три лица, составляют, однако, только (una саго) одну плоть и, следовательно, не находятся ни в какой степени родства - и в природе нет никакого способа приобрести его. - Вы опять доказываете этим рассуждением слишком много, - воскликнул Дидий, - ибо не природа, а только Моисеев закон запрещает человеку иметь ребенка от своей бабушки - а такой ребенок, если предположить, что это девочка, будет находиться в родстве и с... - - Но кто же когда-либо помышлял, - воскликнул Кисарций, - о связи со своей бабушкой? - - Тот молодой джентльмен, - отвечал Йорик, - о котором говорит Сельдей и который не только помышлял об этом, но и оправдывал перед отцом свое намерение при помощи довода, заимствованного из закона - око за око и зуб за зуб. - Вы лежите, сэр, с моей матерью, - сказал юнец, - почему же я не могу лежать с вашей? - - Это argumentum commune {Вульгарный довод (лат.).}, - добавил Йорик. - Лучшего они не стоят, - сказал Евгений, схватив шляпу.
Собрание разошлось. - -


^TГЛАВА XXX^U

- Скажите, пожалуйста, - спросил дядя Тоби, опираясь на Йорика, который вместе с отцом помогал ему осторожно сойти с лестницы, - не приходите в ужас, мадам: нынешний разговор на лестнице гораздо короче давешнего, - скажите, пожалуйста, Йорик, - спросил дядя Тоби, - как же в конце концов эти ученые мужи решили дело с Тристрамом? - Весьма удовлетворительно, - отвечал Йорик, - оно не касается никого на свете - ведь миссис Шенди, мать ребенка, не находится ни в каком родстве с ним - а если мать, сторона более близкая, не сродни ребенку - то уж мистер Шенди и подавно. - Словом, он такой же чужой человек по отношению к нему, сэр, как и я -
- Это вполне возможно, - сказал отец, покачав головой.
- Пуста, себе ученые говорят что угодно, все-таки, - сказал дядя Тоби, - между герцогиней Саффолкской и ее сыном было некоторое кровное родство.
- Люди неученые, - заметил Йорик, - до сих пор так думают.


^TГЛАВА XXXI^U

Хотя отцу доставили громадное удовольствие тонкие ходы этих ученых рассуждений - все-таки они были не больше, чем бальзам для сломанной кости. - Вернувшись домой, он почувствовал тяжесть постигших его несчастий с удвоенной силой, как это всегда бывает, когда палка, на которую мы опираемся, выскальзывает у нас из рук. - Он стал задумчив - часто прохаживался к рыбному пруду - опустил один из углов своей шляпы - то и дело вздыхал - воздерживался от резких замечаний - а так как вспышки гнева, рождающие, такие замечания, весьма способствуют испарине и пищеварению, как говорит нам Гиппократ, - он бы, наверно, занемог от прекращения этих полезных функций, если бы мысли его не были вовремя отвлечены и здоровье спасено новой волной забот, завещанных ему, вместе с наследством в тысячу фунтов, тетей Диной.
Едва успев прочитать письмо, отец взялся за дело по-настоящему и немедленно начал ломать себе голову, придумывая, как бы лучше всего истратить эти деньги с честью для нашего семейства. - Сто пятьдесят диковинных планов по очереди завладевали его мозгами - ему хотелось сделать и то, и то, и это. - Он хотел бы съездить в Рим - он хотел бы начать тяжбу - он хотел бы купить доходные бумаги - он хотел бы купить ферму Джона Гобсона - он хотел бы обновить фасад нашего дома и пристроить, ради симметрии, новый флигель. - По эту сторону стояла прекрасная водяная мельница, и ему хотелось построить ей под пару по ту сторону реки, на видном месте, ветряную мельницу. - Но превыше всего на свете он хотел бы огородить большую Воловью пустошь и немедленно отправить в путешествие моего брата Бобби.
Но так как завещанная сумма была конечной, и, стало быть, на нее нельзя было сделать все это - ас выгодой, по правде говоря, лишь очень немногое - то из всех проектов, рождавшихся по этому случаю, наиболее глубокое впечатление на отца произвели, по-видимому, два последние, и он непременно решился бы в пользу их обоих разом, не будь только что указанного маленького неудобства, которое принуждало его остановить свой выбор на каком-нибудь одном из них.
Это была задача совсем не легкая; в самом деле, хотя отец давно уже высказался про себя в пользу этой необходимой части братнина воспитания и, как человек деловой, твердо решил осуществить ее на первые же деньги, которые поступят от второго выпуска акций Миссисипской компании, в которой он участвовал, - однако Воловья пустошь, принадлежавший к поместью Шенди обширный участок превосходной земли, покрытой дроком, неосушенной и невозделанной, предъявляла к нему требования почти такой же давности: отец уже много лет носился с мыслью извлекать из нее какую-нибудь выгоду.
Но так как до сих пор обстоятельства никогда еще не вынуждали его установить, не откладывая, первенство или справедливость этих требований - то он благоразумно воздерживался от сколько-нибудь тщательного и добросовестного их разбора; вот почему в эту критическую минуту, когда были отвергнуты все прочие планы, - - два старых проекта относительно Воловьей пустоши и моего брата снова поселили в душе его разлад, причем силы их были настолько равные, что в уме старика происходила тяжелая борьба - который же из них надо привести в исполнение в первую очередь.
- Смейтесь, если вам угодно, - - но дело обстояло так:
В семье нашей издавна существовал обычай, с течением времени сделавшийся почти что законом, предоставлять старшему сыну перед женитьбой право свободного въезда в чужие края, выезда и возвращения, - не только для укрепления своих сил посредством моциона и постоянной перемены воздуха - но и просто для того, чтобы дать юнцу потешиться пером, которое он мог бы воткнуть в свой колпак, побывав за границей, - tantum valet, - говорил мой отец, - quantum sonat {Стоит столько, сколько шумит (лат.).}.
А так как поблажка эта была резонной и в христианском духе, - то отказать ему в ней без всяких причин и оснований - и, стало быть, дать пищу для толков о нем, как о первом Шенди, не покружившемся по Европе в почтовой карете только потому, что он парень придурковатый, - значило бы поступить с ним в десять раз хуже, чем с турком.
С другой стороны, дело с Воловьей пустошью было ничуть не менее трудным.
Помимо первоначальных затрат на ее покупку, составлявших восемьсот фунтов, - пустошь эта стоила нашему семейству еще восемьсот фунтов, затраченных на ведение тяжбы лет пятнадцать тому назад, - не считая бог знает скольких хлопот и неприятностей.
Вдобавок, хотя она находилась во владении семейства Шенди еще с середины прошлого столетия и лежала вся на виду перед домом, доходя по одну сторону до водяной мельницы, а по другую до проектируемой ветряной мельницы, о которой была речь выше, - и по всем этим причинам, казалось бы, имела больше любой части поместья право на заботу и попечение со стороны нашего семейства, - однако, по какой-то необъяснимой случайности, свойственной людям, - она, подобно земле какой-нибудь проселочной дороги, все время находилась в постыднейшем пренебрежении и, по правде говоря, столько от этого потерпела, что сердце каждого, кто смыслил в ценах на землю, обливалось бы (по словам Обадии) кровью, если бы он только увидел, проезжая мимо, в каком она состоянии.
Однако, поскольку ни покупка этого участка земли - ни тем более выбор места, которое он занимал, не были, строго говоря, делом моего отца, - он никогда не считал своей обязанностью как-нибудь о нем заботиться - до возникновения, пятнадцать лет тому назад, вышеупомянутой проклятой тяжбы (из-за границ) - которая, будучи всецело делом моего отца, естественно вооружила его множеством доводов в пользу Воловьей пустоши; и вот, сложив все эти доводы вместе, он увидел, что не только собственная выгода, но и честь обязывает его что-то предпринять - и предпринять именно теперь - или никогда.
Я считаю прямо-таки несчастьем то, что соображения в пользу как одной, так и другой затеи оказались до такой степени равносильными; хотя отец взвешивал их во всяких чувствах и условиях - провел много мучительных часов в глубочайших и отвлеченнейших размышлениях о том, как лучше всего поступить, - - сегодня читал книги по сельскому хозяйству - а на другой день описания путешествий - отрешался от всех предвзятых мыслей - рассматривал доводы в пользу как одной, так и другой стороны в самом различном свете и положении - беседовал каждый день с дядей Тоби - спорил с Йориком - и обсуждал со всех сторон вопрос о Воловьей пустоши с Обадией, - тем не менее за все это время ему не пришло на ум в защиту одного из этих предприятий ничего такого, чего нельзя было бы или привести с такой же убедительностью в защиту другого, или, по крайней мере, настолько нейтрализовать каким-нибудь соображением равной силы, чтобы чашки весов удержались на одном уровне.
В самом деле, хотя при правильном уходе и в руках опытных людей Воловья пустошь, несомненно, приняла бы другой вид по сравнению с тем, что у нее был или мог когда-нибудь быть при нынешних условиях, - однако все это точка в точку было верно и в отношении моего брата Бобби - что бы там ни говорил Обадия. - -
Если подойти к делу с точки зрения материальной выгоды - борьба между Воловьей пустошью и поездкой Бобби, я согласен, на первый взгляд не представлялась столь нерешительной; ибо каждый раз, когда отец брал перо и чернила и принимался подсчитывать несложный расход на расчистку, выжигание и огораживание Воловьей пустоши, и т. д. и т. д. - и верный доход, который она ему принесет взамен, - последний достигал таких фантастических размеров при его системе счета, что Воловья пустошь, можно было поклясться, смела бы все на своем пути. Ведь было очевидно, что он в первый же год соберет сто ластов рапса, по двадцати фунтов ласт, - да превосходный урожай пшеницы через год - а еще через год, по самым скромным выкладкам, сто - - но гораздо вероятнее сто пятьдесят - если не все двести четвертей гороху и бобов - не считая прямо-таки гор картофеля. - Но тут мысль, что он тем временем растил моего брата, как поросенка, чтобы тот поедал все это, - снова все опрокидывала и обыкновенно оставляла старика в таком состоянии нерешительности - что, как он часто жаловался дяде Тоби, - он знал не больше своих пяток, что ему делать.
Лишь тот, кто сам ее испытал, может понять, какая это мука, когда ум человека раздирается двумя проектами равной силы, которые в одно и то же время упрямо тащат его в противоположные стороны; ведь, не говоря уже об опустошении, которое они неизбежно производят в деликатно устроенной нервной системе, переправляющей, как вы знаете, жизненных духов и более тонкие соки из сердца в голову и так далее, - - невозможно выразить, как сильно это беспорядочное трение действует на более грубые и плотные части организма, разрушая жир и повреждая крепость человека при каждом своем движении взад и вперед.
Отец несомненно зачах бы от этой напасти, как он стал чахнуть от несчастья, приключившегося с моим именем, - не приди к нему на выручку, как и в последнем случае, новое несчастье - смерть моего брата Бобби.
Что такое жизнь человека - как не метание из стороны в сторону? - от горя к горю? - - завязывание одного повода к огорчению - и развязывание другого?


^TГЛАВА XXXII^U

С этой минуты меня следует рассматривать как законного наследника рода Шенди - и собственно отсюда начинается история моей Жизни и моих Мнений. Как я ни спешил и как ни торопился, я успел только расчистить почву для возведений постройки - - и постройка эта, предвижу я, будет такой какой никто еще не замышлял и тем более никто не воздвигая со времени Адама. Меньше чем через пять минут брошу я в огонь свое перо, а вслед за пером капельку густых чернил, оставшихся на дне моей чернильницы. - А за это время - мне надо еще сделать десяток вещей. - - Одну вещь мне надо назвать - об одной вещи потужить - на одну вещь понадеяться - одну вещь пообещать - и одной вещью пригрозить. - Мне надо одну вещь предположить - одну вещь объявим, - - об одной вещи умолчать - одну вещь выбрать - и об одной вещи спросить. - Главу эту, таким образом, я называю главой о вещах - и следующая за ней глава, то есть первая глава следующего тома, будет, если я доживу, главой об усах - для поддержания некоторой связности в моих произведениях.
Вещь, о которой я тужу, заключается в том, что вещи слишком густой толпой обступили меня, так что я никак не мог приступить к той части моего произведения, на которую все время поглядывал с таким вожделением; я имею в виду кампании, а в особенности любовные похождения дяди Тоби, эпизоды которых настолько своеобразны и такой сервантесовской складки, что если только мне удастся так с ними справиться и произвести на все прочие мозги такое же впечатление, какое эти происшествия возбуждают в моем собственном, - ручаюсь, книга моя совершит свой путь на этом свете куда успешнее, чем совершал до нее свой путь ее хозяин. - - О Тристрам! Тристрам! если только это случится - литературная, слава, которой ты будешь окружен, вознаградит тебя за все несчастья, выпавшие на твою долю в жизни, - ты будешь ею наслаждаться - когда давно уже будет утрачена вся их горечь и всякая память о них! - -
Не удивительно, что мне так не терпится дойти наконец до этих любовных похождений. - Они самый лакомый кусочек всей моей истории! - и когда я до них доберусь - будьте уверены, добрые люди, - (и начихать мне, если чей-нибудь слабый желудок этим побрезгует) я ни капельки не постесняюсь в выборе моих слов: - вот та вещь, которую я должен объявить. - Ни за что мне не управиться за пять минут, вот чего я боюсь, - надеюсь же я на то, что ваши милости и преподобия не обидятся, - а если вы обиделись, то имейте в виду, что в будущем году я вам преподнесу, почтеннейшие, такую штуку, за которую можно обидеться, - - это манера моей милой Дженни - а кто такая моя Дженни - и с какого конца следует подступать к женщине - это вещь, о которой я намерен умолчать, - о ней вам будет сказано через главу после главы о пуговичных петлях - ни на одну главу раньше.
А теперь, когда вы дошли до конца моих четырех томов, - - вещь, о которой я хочу спросить: в каком состоянии у вас голова? У меня она ужасно болит. - О вашем здоровье я не беспокоюсь; я знаю, что оно очень поправилось. - - Истинное шендианство, как бы вы ни были предубеждены против него, отворяет сердце и легкие и, подобно всем родственным ему душевным состояниям, облегчает движение крови и других жизненных соков по каналам нашего тела, оно помогает колесу жизни вертеться дольше и радостнее.
Если бы мне предоставили, как Санчо Пансе, выбрать по вкусу королевство, я бы не выбрал острова - или королевства чернокожих, чтобы добывать деньги: - - нет, я бы выбрал королевство людей, смеющихся от всего сердца. А так как желчность и более мрачные чувства, расстраивая кровообращение и нарушая движение жизненных соков, действуют, я вижу, столь же вредно на тело государственное, как и на тело человека, - и так как одна только привычка к добродетели способна справиться с этими чувствами и подчинить их разуму, - то я бы попросил у бога - даровать моим подданным, наряду с веселостью, также и мудрость; тогда я был бы счастливейшим монархом, а они счастливейшим народом на свете.
Высказав это благое пожелание, я теперь, с позволения ваших милостей и ваших преподобий, расстаюсь с вами ровне на год, когда (если до тех пор меня не угробит этот проклятый кашель) я снова дерну вас за бороды и выложу свету историю, Какой вам, верно, и не снилось.


^TТОМ ПЯТЫЙ^U

Dixero si quid forte jocosius, hoc mihi juris
Cum venia dabis.

Horatius {*}

- Si guis calumnietur levius esse quam
decet theologum, aut mordacius quam
deceat Christianum - non Ego, sed Democritus dixit.

Erasmus {**}

Si quis Clericus, aut Monachus, verba
joculatoria, risum moventia, sciebat, analhema este {***}.


далее: ДОСТОЧТИМОМУ >>

Лоренс Стерн. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена
   ДОСТОЧТИМОМУ
   ПОСВЯЩЕНИЕ