<< Главная страница

Лоренс Стерн. Письма




Элизабет Ламли

Вы просите меня, дражайшая моя Л., сообщить Вам, как я перенес Ваш отъезд в С. и по-прежнему ли живописна долина, где стоит Дэстелла. Пахнут ли, спрашиваете Вы, розы и жасмины столь благоуханно, как и при Вас? Увы! Все вокруг утратило ныне свою прелесть. Стоило Вам покинуть Дэстеллу, как я слег; меня мучил жар, и прежде всего сердечный: тебе ли не знать, что жар этот преследует меня уже два года - и будет преследовать, покуда ты не вернешься из С. Благородная мисс С., решив, по доброте душевной, что я занемог, настояла, чтобы я перебрался к ней. Чем, скажите, объяснить, дорогая моя Л., что всякий раз, когда я вижу лицо этой женщины, нашей общей подруги, сердце мое обливается кровью? Она уговорила меня провести у нее час-другой, и за это короткое время я не меньше десяти раз заливался слезами; переживания мои были столь велики и безмерны, что она вынуждена была покинуть гостиную и выражать мне сочувствие, не выходя из гардеробной. Я оплакиваю вас обоих, сказала она дрожащим от искренней жалости голосом, ибо давно уже познала душу бедной Л.: страдания ее столь же велики, как и ваши, сердце - столь же нежно, постоянство - столь же несокрушимо, добродетели - столь же несравненны. Не для того свели вас небеса, чтобы подвергать мучениям. Ответив ей лишь благодарным взглядом и тяжким вздохом, я возвратился в Ваш дом (который снял до Вашего возвращения), дабы предаться отчаянью в одиночестве. Фанни приготовила мне ужин, она - сама доброта, однако глотал я лишь собственные слезы; стоило ей расставить мой столик, как сердце у меня упало: одна - одинокая - тарелка, один нож, одна вилка, один стакан! Я бросал тысячи задумчивых, горьких взглядов на стул, на котором за скромной, трогательной трапезой сиживала ты, а затем, отложив нож и вилку, достал носовой платок, прикрыл им лицо - и разрыдался, как ребенок. Рыдаю я и сейчас, моя Л., ибо, стоит мне взяться за перо, бедный мой пульс учащается, бедные мои щеки пылают, и слезы, когда я вывожу имя Л., нескончаемым потоком льются на бумагу... О моя Л.! Да будут благословенны и ты сама, и твои добродетели - благословенны для всех, кто знает тебя, и более всего для меня, ибо о тебе я знаю больше, чем о всех представительницах прекрасного пола, вместе взятых. Ты опоила меня колдовским зельем, моя Л., и теперь мне быть твоим до тех пор, покуда миром правят добродетель и вера. Друг мой... только посредством самого очевидного волшебства удалось мне завоевать место в твоем сердце, и это доставляет мне такую радость, что ни время, ни расстоянье, ни всевозможные перемены, которые могли бы посеять тревогу в сердцах людей незначительных, ни в коей мере не нарушают мой покой. И даже если б ты отправилась в С. на семь долгих лет, твой друг, несмотря на тоску и тяжкие сомненья, продолжал бы уповать на судьбу - единственный случай, когда прекраснодушие не таит в себе опасность. Я уже писал, что Ваша бедная Фанни после Вашего отъезда относится ко мне со вниманием - ради Л. она готова на все. Вчера вечером (дав мне нюхательной соли) она сказала, что заметила: болезнь моя началась в день Вашего отъезда в С., и с этого времени я ни разу не поднял головы, почти совсем перестал улыбаться, сторонюсь людей, из чего она сделала вывод, что я обездолен, ибо всякий раз, когда она входила ко мне в комнату или проходила мимо, до нее доносились мои тяжкие вздохи; к тому же я перестал есть, спать и получать, как прежде, удовольствие от жизни... Вот и судите, дорогая Л., может ли долина выглядеть столь же живописно, а розы и жасмины - благоухать, как прежде. Увы! Но прощай - вечерний звон зовет меня от тебя к моему Богу!

Л. Стерн.

Элизабет Ламли

Да! Я скроюсь от мира, и ни одна самая пронырливая сплетница не узнает, где я. Вслед за эхом, способным лишь нашептать, где находится мой тайник, я позволю себе бегло набросать его очертания. Вообрази же крошечную, залитую солнцем хижину на склоне романтического холма. Ты думаешь, что я не возьму с собой любовь и дружбу?! Ничуть! Они будут делить со мной мое одиночество, садиться и вставать вместе со мной, принимая прелестные очертания моей Л., и будем мы столь же веселы и невинны, как были наши предки в Эдеме, прежде чем неописуемое их счастье не нарушил князь тьмы.
В нашем уединении будут произрастать нежнейшие чувства, и они дадут всходы, которые безумием, завистью и тщеславием всегда уничтожались на корню. Пусть же человеческие бури и ураганы бушуют на расстояньи, скорбь и отчаянье да не вторгнутся в пределы мира и покоя. Моя Л. собственными глазами видела, как в декабре цветет первоцвет - некая волшебная стена будто скрыла его от колючего зимнего ветра. Вот и нас настигнут лишь те бури, что будут ласкать и лелеять нежнейшие цветы. Боже, как прекрасна эта мечта! Мы будем строить, мы будем взращивать, и делать это на свой лад: простота да не будет извращена искусством! Искусству жизни мы будем учиться у Природы - она будет нашим алхимиком, соединяющим все самое прекрасное в один целебный глоток. Мрачный союз тревоги и неверия будет изгнан из нашего жилища, надежно охраняемого твоим добрым и надежным божеством. Мы будем хором петь наши благодарственные гимны и наслаждаться нашим уединением.
Прощай, моя Л. Возвратись же к тому, кому нет жизни без тебя.

Л. Стерн.

Элизабет Ламли

Не дожидаясь, покуда моя Л. подаст на меня в высокий суд Дружбы, я сам признаю себя виновным и всецело полагаюсь на милость сего благосклонного судилища. Если же признание это и не способно искупить мое прегрешение, то пусть оно по крайней мере смягчит наказание. Только не говори, что я точно так же согрешу вновь, - хоть и известно, что слишком легко добытое прощение приводит иногда к повторению того же проступка. "Пусть сегодня мои деньги лежат мертвым грузом - завтра они могут пойти на доброе дело", - скажет скряга. "Дайте только мне эту неделю провести в запретных и упоительных удовольствиях, а уж следующую я посвящу серьезным и полезным размышлениям", - скажет распутник. "Дайте мне в последний раз испытать судьбу, и больше, клянусь, я никогда не сяду играть в кости", - скажет игрок. Чтобы стать честным человеком, мошеннику, каким бы делом он ни занимался, не хватает "только одного" - независимого положения. Ветреная красавица тем больше радуется, изводя пылкого своего возлюбленного, чем больше боится, что, женившись на ней, он ее не пощадит.
Твое видение (а что такое письмо как не видение?!) было для меня тем более желанным, что явилось совершенно неожиданно. О моя Л.! Ты так добра, что прощаешь меня; знай же, тебе не придется пожалеть о своей доброте, ибо, став твоим должником, я верну тебе долг с лихвой. Отчего же моя Л. без конца жалуется на то, что друзья ее покинули? Скажи, есть ли на свете хотя бы одно живое существо, которое бы не присоединилось к этой жалобе? Давно уже замечено, что интерес людей семейных редко простирается дальше домашнего очага. Люди привыкли экономить не только деньги, но и заботу, и, хотя последняя не стоит нам ровным счетом ничего, расточать ее следовало бы с еще большей щедростью. Виноград, как известно, с терновника не собирают, а потому мы не вправе ожидать добрых дел от людей, которые с головой погружены в дела свои собственные. Не могу сказать, чего более достойны эти люди, - презрения или жалости: природа никогда ведь не воздает ни злу, ни добру по справедливости.
Моя Л., ты делишь свой досуг с зимней меланхолией; будь ты одна, заточение твое было бы менее тягостным. Униженное тщеславие позавидовало бы твоему затворничеству, а обманутая любовь к нему бы стремилась. Большие города, шумные сообщества превозносят бездумие и веселье, одиночество же - лучшее хранилище мудрости. Я вижу сейчас, мнится мне, мою созерцательницу в саду: она стоит и наблюдает за постепенным приходом весны. Неужто не вызывает у тебя восторг набухание первых почек? Подснежники и примулы, эти самые первые и самые желанные провозвестники весны, вырастают прямо у тебя под ногами. Флора и Помона уже почитают тебя своей служанкой и в очень скором времени осыпят тебя нежнейшими своим дарами. Пернатая рать уже в твоем распоряжении, и с их появлением нестройная гармония начнет сопутствовать твоим утренним и вечерним прогулкам... Но как бы прелестно все это ни было - возвращайся, возвращайся: йоркширские птицы настроят свои трубы и споют ничуть не хуже стаффордширских.
Прощай же, моя возлюбленная Л.,
твой лишившийся из-за тебя покоя

Лоренс Стерн.

Сизару Уорду

3 ноября 1741 года

Сэр,
поскольку Д. С. в последнем номере "Новостей", отрицая всякую причастность к своему письму в газету и клятвенно обещая никогда более не выступать с подобными нападками, проявил недвусмысленные признаки страха и раскаяния, - подвергать сего мужа преследованиям было бы актом жестокости. И тем не менее, коль скоро поле боя он покинул с проклятьями на устах, посылаю ему вдогонку одну, последнюю стрелу, у которой, ни минуты в этом не сомневаюсь, есть самые веские основания достичь цели.
Когда некая гнусная тварь, которая проживает в Египте и на которую, если не ошибаюсь, обратил внимание еще Геродот, чувствует, что не в силах более защищаться или же нападать, - она пускается в бегство задом, обдавая своего противника зловонной слюной и экскрементами.
Поскольку тварь эта совершенно беспомощна и безопасность ее целиком зависит от подобных эманации, натуралисты уверяют, что чувство самосохранения влечет ее к некоей растительности на берегу Нила, каковая постоянно восстанавливает в ней телесную привычку, предохраняющую ее от любых неожиданностей.

Ваш Л.С.

Сизару Уорду

21-26 июля 1742 года

Сэр,
в связи с недавним продвижением по службе некоторых лиц у меня возникло чувство, что переходить из одного политического лагеря в другой - дело не такое уж недостойное, а потому буду Вам весьма обязан, если Вы известите Ваших читателей о том, что, во-первых, я прошу прощения за оскорбительный тон "Газетчика", куда я писал во время последних выборов в графстве Йорк, и что, во-вторых, я искренне поздравляю мистера Фокса с победой.
Tempora mutantur, et nos mutamur in illis {Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними (лат.).}.
Остаюсь, сэр, Вашим преданным другом и слугой.

Л.С.

Преподобному Джону Блейку

30 сентября 1758 года

Дорогой сэр,
моя жена посылает Вам и миссис Эш парочку откормленных шестимесячных гусей, по гусю каждому. Она послала бы вам обоим по паре, однако сочла, что будет лучше, если остальные гуси попасутся на жнивье еще с недельку. Главное их достоинство в том, что все они отличаются отменным здоровьем и пользуются абсолютной свободой - за всю свою жизнь они ни минуты не находились взаперти. Жаль, что не могу того же сказать и о Вашей милости - боюсь, дела Ваши, как и прежде, держат Вас в заточении и в стеснении, и, если я правильно понимаю, в настоящее время, как и во время нашей последней встречи (уж извините за дурную рифму), вгоняет Вас в гроб сей подонок Стенхоп. Более гнусных стихов, по-моему, свет еще не видывал.
Молю Бога, чтобы худшее осталось позади.
Сердечно преданный Вам

Ваш Л.С.

P. S. Моя жена просит Вам передать, чтобы гуся похуже Вы оставили себе, а того, что получше, отдали Вашей недоброжелательнице в надежде, что следующий будет лучше.
В воскресенье я читаю проповедь в соборе. Если приеду в Йорк рано утром, угостите меня завтраком? Или Вас не будет в городе?

Роберту ДодCли

Йорк. 23 мая 1759 года

Сэр,
посылаю с этим письмом "Жизнь и мнения Тристрама Шенди", каковые предлагаю Вам первому и вручаю без малейшего сомнения - как ввиду Вашего доброго нрава, так и самых лучших рекомендаций со стороны мистера Хинксмена. Задачи я себе поставил, как Вы вскоре убедитесь, весьма значительные, и касаются они не только слабостей наук наших, в чем и состоит основная мишень для насмешки, но и всего прочего, представляющегося мне достойным осмеяния.
Если первый том будет иметь успех (в чем критики в здешних широтах ни секунды не сомневаются), то выиграем от этого мы оба. Книга наверняка будет продаваться; что же касается других ее достоинств, то мне о них не пристало ни думать, ни говорить; судить о них не мне, а Вам - свет же установит истинную цену нам обоим.
Издай Вы ее сейчас, второй том будет готов к Рождеству или даже к ноябрю. Чем вызван такой перерыв, Вы поймете, когда прочтете книгу. Полагаю, что формат должен быть таким же, как "Эссе об искусстве изобретательного мучительства" у Миллара, те же шрифт и поля.
Окажите мне любезность - отпишите, когда придет рукопись. Какую, по-Вашему, следовало бы поставить цену? А впрочем, проще будет сказать, во что оцениваю ее я сам, - в 50 фунтов, будем надеяться.
Остаюсь, сэр, с величайшим уважением к Вашим добродетелям, Ваш покорнейший и нижайший слуга

Лоренс Стерн.

P. S. Пишите мне на имя Йоркского пребендария в книжную лавку мистера Хинксмена, Йорк.
Некоторые из лучших здешних ценителей уговаривали меня выпустить рукопись в свет notis variorum {Здесь: с разнообразными примечаниями (лат.).} - в них, слава Богу, недостатка нет, однако я счел за лучшее отдать ее в мир в чем мать родила, - если, конечно, Вы захотите ее приобрести... Это мы обсудим в дальнейшем...

Мистеру...

Йорк, 1 января 1760 года

Дорогой сэр,
прочитав Ваше нравоучительное письмо, я полдня, вопреки беспечному своему нраву, проходил с невеселым видом, да и мыслям предавался также весьма невеселым. Порой мне казалось даже, что Вы недоговариваете и что лишь Ваша доброта не позволяет Вам выразить во всей полноте свое разочарование "Тристрамом Шенди" - и прежде всего тем легкомыслием, какое не пристало духовному лицу; в душе - признавайтесь! - вы сочли, что юмор мой не соответствует цвету моей сутаны. Согласен, ей более подошли бы размышления о четырех сокровенных помыслах, но тогда бы я не был автором сего труда.
Мой друг мистер Фозергил, к которому я отношусь так же, как и к Вам, то есть как к лучшему из своих критиков и доброжелателей, каждый Божий день читает мне проповеди из Вашей настольной книги. "Сначала получи более высокий сан, - твердит он, - а уж потом пиши себе на здоровье". А если этого сана, дорогие мои джентльмены, придется долго ждать (быть может, до самого Второго пришествия) - мне, что же, прикажете мучиться?! Вы оба, как истинные философы, пугаете меня загробными муками, зная, что страх - лучший способ борьбы со страстью.
Не согласен, я не зашел так далеко, как Свифт; он держится на почтительном расстоянии от Рабле, а я - от него. Свифт говорит тысячу таких вещей, которые я никогда сказать не посмел бы - разве что был бы деканом собора Святого Патрика.
Что же до ambitiosa ornamenta {Пышные украшения (лат.).}, на которые Вы намекаете, то, перечитав "Тристрама", я очищу совесть и от этого греха, и любые безделушки, что попадутся мне на глаза, будут выброшены без всякой пощады; они суть пороки моей конституции даже в большей степени, чем постоянное желание блеснуть, выставить себя в выгодном свете, и, хотя менее всего мне бы хотелось прослыть унылым бытописателем, - эти пышные сорняки будут вырваны, по возможности с корнем, дабы не мешать расти дереву.
Что касается падения Слопа, то этот эпизод напрямую с повествованием не связан и особого значения не имеет; возможно, Вы правы, когда говорите, что история эта натужна, - но мой юмор, дорогой сэр, в том-то и заключается, чтобы изображать самые несущественные вещи с такими ornamenta ambitiosa, от которых в любом другом месте выворачивало бы наизнанку.
Не знаю, свободен ли я от того недостатка, за который так справедливо ругают Овидия, я имею в виду Nimium ingenij sui amator {Слишком усердное почитание своего дарования (лат.).}, - но подметили Вы верно: остроумие, когда им щеголяешь, приедается быстро; это ведь все равно что заигрывать с барышней: удовольствие получает ухажер, но никак не прохожий, наблюдающий за его шашнями со стороны. Этого недостатка я пытался избежать всегда; из страха сказать слишком много, я никогда не развиваю собственных шуток, и тем не менее один джентльмен именно в этом меня недавно упрекнул. Ваши же суждения о Слопе, равно как и суждение моего друга Фозергила, я полагаю более здравыми, хотя, может статься, вы и ошибаетесь.
Боюсь, как бы "Тристрам Шенди" не вышел в свет с целой сотней недостатков, - остается лишь надеяться, что, если ему посчастливится иметь и безусловные достоинства, милосердные и добропорядочные судьи пощадят его так же, как пощадил Бог Содом ради всего десяти находящихся там праведников.

Остаюсь, сэр,

Ваш Л. Стерн.

Роберту Додсли

Октябрь, 1759

Сэр,
по поводу Вашего июньского письма в ответ на мое предложение заплатить мне 50 фунтов за "Жизнь и мнения Тристрама Шенди". Вы пишете, что для одного тома сумма эта слишком велика, и, если книга не будет продаваться и риск не оправдается, Вашему брату придется нелегко. Его нежелание заплатить мне ту сумму, какую, на мой взгляд, мое произведение стоит, представляется мне вполне оправданным. Вы и без меня знаете, до какой степени многие авторы склонны переоценивать свои труды. Хочется все же надеяться, что я являюсь исключением: если б я, посредством волшебства, смог узнать точную цену своего сочинения, то, мистер Додсли, заявляю об этом во всеуслышание, получил бы его с двадцатипроцентной скидкой.
А потому предлагаю, исключительно чтобы послушать читательский пульс, напечатать книгу за мой собственный счет скромным тиражом в двух небольших томах размером с "Расселласа", на такой же бумаге и таким же шрифтом, с тем, чтобы я знал, какую цену устанавливать на остальные тома. Если моя книга бу- дет продаваться тем тиражом, какой сулят ей критики, я освобожу себя от всех дальнейших хлопот и заранее договорюсь с Вами, если это возможно, обо всех последующих томах, каковые будут передаваться Вам каждые шесть месяцев. Если же мою книгу ожидает неудача, то убытки понесет тот, кто и должен их нести. По той же причине, по которой я предложил Вам первому эту безделицу, я бы хотел теперь предоставить Вам всю выгоду от продажи (за вычетом того весьма значительного числа экземпляров, которые мистер Хинксмен будет продавать здесь) и распространять книгу только через Ваш магазин на обычных условиях. Печататься "Тристрам Шенди" будет здесь, а тираж пересылаться Вам; поскольку живу я в Йорке, все корректуры будут прочитаны мною, и в свет книга выйдет в безупречном виде; что же до печати, то бишь, бумаги, шрифта, и пр., все будет в полном порядке - мы Вашу репутацию не запятнаем. Готовы ли вы на этих условиях заняться "Тристрамом", опекать его столь же бережно, как если б Вы купили на него права? Прошу написать мне несколько строк обратной почтой и считать меня, сэр, Вашим преданным и покорным слугой.

Лоренс Стерн.

P. S. Местный колорит из книги полностью изъят - сатира носит всеобщий характер. Там, где это необходимо, даются примечания; чтобы книга лучше продавалась, добавлено около ста пятидесяти страниц. В заключение должен сказать, что труд мой вызывает и уже вызвал немалый интерес, благодаря чему мне удастся, надеюсь, распродать небольшой тираж coup d'essai {Здесь: с первой попытки (фр.).}. Первоначально я хотел, чтобы обо всем этом написал Вам мистер Хинксмен, но, побоявшись, как бы он что-то не упустил или недостаточно ясно изложил Вам мои намерения, я счел за лучшее побеспокоить Вас письмом сам.
Пишите: "Пребендарию Йоркского собора".

Кэтрин Форментл

Воскресенье, 1759 года

Мисс,
я с Вами поссорюсь и вдобавок не стану писать Ваш портрет в черном, каковой цвет более всего идет Вам, до тех самых пор, покуда Вы не примете от меня несколько бутылок "Калькавильо", которые я приказал своему человеку оставить у Ваших дверей. Причину этого пустячного подарка Вы узнаете во вторник вечером, и я полунастаиваю, чтобы Вы, под каким-нибудь благовидным предлогом, были сегодня дома к семи часам.

Ваш Йорик.

Кэтрин Форментл

Йорк. Воскресенье, 1759

Дорогая моя Китти,
если эта записочка застанет тебя в постели, значит, ты, маленькая моя проказница, - ленивица и соня, я же - легкомысленный и ветреный болван, который так долго не давал тебе заснуть... Впрочем, сегодня - суббота, день отдыха и, в то же время, день печали, ибо я не увижу свою прелестницу - разве что она встретится со мной у Тейлора в половине первого пополудни... Но - поступай как знаешь. Я подбил Мэтью стать вором и украсть для тебя кварту меда...
Но что такое мед в сравнении со сладостью той, что слаще всех цветов, с которых мед собирается? Я люблю тебя до самозабвенья, Китти, и любить буду до скончания века. Итак, прощай и поверь тому, чему порукой может быть только время. Тому, что я

твой.

Кэтрин Форментл

Четверг, 1759

Моя дорогая Китти,
посылаю тебе цукатов и меду - впрочем, ты вдвое слаще и того, и другого. Но не кичись этим и не делай вид, что ты дуешься оттого, что я называю тебя своей усладой, - а не то я пошлю тебе солений: может, они - а не мед и цукаты - усластят тебе жизнь. Какие бы метаморфозы с тобой ни происходили, поверь: я - неизменно твой, тот, дражайшая моя Китти,
qui ne changera pas, que en mourant {Который не изменится до самой смерти (фр.).}.

Л.С.

Миссис Ф.

Сударыня,
весьма благодарен Вам за заботу о моем здоровье. Что доставляет нам большее удовольствие, чем добрые пожелания тех, кого мы более всего ценим? Жаль, что Ваше собственное здоровье не внушает Вам оптимизма. Надеюсь, что дегтярная вода Вам поможет, - мне она оказала неоценимую помощь. Раз Вы пишете, что я сочиняю "невероятную книгу", - стало быть, сведения черпаете из Йорка, этого кладезя сплетен и пересудов. Впрочем - не важно. Вас интересует, отчего я стал сочинителем. Оттого, что мне надоело, что моими мозгами пользуются другие. В течение многих лет, сказал я себе, я по глупости приносил свои мозги в жертву одному неблагодарному человеку. Я во многом завишу от беспристрастия читающей публики, однако, чтобы оценить свою книгу по достоинству, суд присяжных мне не требуется, и, покуда сами Вы не прочтете моего Тристрама, не порицайте его вслед за некоторыми. Уверен, кое-что в моей книге Вас рассмешит... Я снял небольшой дом в Минстер-Ярде для жены и дочки - последняя начнет вскоре брать уроки танцев: если я не способен оставить ей состояние, то должен, по крайней мере, дать образование. Поскольку в самое ближайшее время я собираюсь издавать свои сочинения, к марту я приеду в город и буду иметь счастье с Вами увидеться. Все Ваши друзья в добром здравии и, как и прежде, питают к Вам столь же нежные чувства, как и автор этих строк.
Прощайте, мадам,
с искренними пожеланиями счастья
преданнейший

Лоренс Стерн.

Дэвиду Гаррику

Сэр,
смею сказать, Вас удивит не только автор этого письма, но и его тема, ибо речь в письме пойдет о книгах. Здесь только что опубликованы два тома, которые наделали много шума и пользуются огромным успехом: через два дня после ее выхода в свет книготорговец продал двести экземпляров - и книга продолжает расходиться. Это - "Жизнь и мнения Тристрама Шенди". Как сказал мне вечером на концерте автор, он отправил свой труд в Лондон, так что, может статься, вы его уже видели. Если же нет, умоляю, достаньте и прочтите - у него репутация остроумнейшего сочинения, и, если, на Ваш взгляд, так оно и есть, похвала Ваша, убеждена, принесет ее автору огромную пользу. Знайте же, он - мой добрый гений, его мне послала судьба, когда я приехала в эти неведомые мне края, и, думаю, лучший способ отблагодарить его было бы познакомить Вас с ним и с его шедевром. Только этим желанием и можно оправдать ту вольность, которую я, обратившись к Вам, себе позволила и за которую приношу свои извинения. Моего доброго гения зовут Стерн, он занимает весьма высокое положение, являясь пребендарием Йоркского собора, и в этих краях считается человеком образованным и умным. Впрочем, люди степенные утверждают, что юным дамам читать его книгу не пристало, а потому Вы можете счесть, что и рекомендовать ее им не пристало тоже. Люди же знатные и именитые всячески ее расхваливают, говорят, что книга хороша, хотя порой и излишне цветиста...

Преданная Вам, дорогой сэр...

Дэвиду Гаррику

от автора "Тристрама Шенди"
Йорк, 27 янв. 1760

Сэр,
когда, себе в удовольствие, я послал Вам два первых тома, то решил было сопроводить их письмом. Я дважды брался за перо: напишу - будь что будет! - гнусное, уклончивое послание, которое сводится к тому, чтобы попросить мистера Гаррика замолвить словечко за мою книгу, заслуживает она того или нет. Но нет, передумал я, не стану писать, пусть лучше моя книга катится к черту! Когда же вчера доктор Годдард сообщил мне, что Вы, оказывается, хорошо отозвались о моем сочинении, все мои сомнения развеялись, и я из благодарности (а может, и из тщеславия) считаю себя вправе выразить Вам, сэр, свою признательность, что от души и делаю, за ту услугу и честь, которую Вы своим добрым словом мне оказали. Не знаю (впрочем, я подло лгу, ибо знаю прекрасно), отчего мне хотелось получить Вашу похвалу больше, чем чью-нибудь еще, но моим первым побуждением было послать книгу именно Вам и получить Ваш отзыв, прежде чем на нее отзовутся газеты. Вышло же все иначе - книга перекочевала в свет прямо из моей головы, без всяких поправок; впрочем, это - мой автопортрет: раз уж я такой оригинал, стало быть, и цена на мой труд должна быть вполне солидной.
Эти два тома, а также черновики третьего и четвертого, которые наделают еще больше шума, иногда напоминают мне комедию Сервантеса - хотя, боюсь, если книга и будет пользоваться успехом, так только в университетах.
Полслова Вашей поддержки будет довольно, чтобы я задумал и сочинил что-нибудь для сцены - насколько это будет хорошо или плохо, другой вопрос.
С искренним уважением к Вашим выдающимся дарованиям
Обязанный и преданный Вам

Лоренс Стерн.

Дэвиду Гаррику

Четверг, одиннадцать часов вечера
Лондон, 6 марта 1760

Дорогой сэр,
то же самое бывает, когда невзначай порежешь палец острым перочинным ножом: я увидел кровь, отсосал ее, перевязал ранку - и напрочь забыл о ней.
Однако забыть о ране - вовсе не значит излечиться от нее; любая рана (если только она не совсем пустячная, мою же пустячной никак не назовешь) еще некоторое время причиняет боль - Природе предстоит с ней повозиться: она должна поболеть, зарубцеваться.
Речь идет об истории, которую Вы мне рассказали про предполагаемого наставника Тристрама, - с этого, собственно, мне бы и следовало начать свое письмо, тогда бы моя метафора не вызвала у Вас вполне объяснимого недоумения.
Хотя я сразу распознал, какова нанесенная мне рана, поначалу она мне серьезной не показалась - а впрочем, если уж быть до конца честным (хоть это и разрушает мою метафору), на самом-то деле я испытал сильную боль, однако ж сделал вид, как это в таких случаях принято, что боль не столь уж велика.
Вернувшись к себе из театра (Ваша игра меня потрясла!), я обнажил свою рану и уже полчаса разглядываю ее, качая головой.
Черт побери! Неужто среди великого множества псевдотеологов христианского мира не найдется ни одного ученого болвана, из которого бы получился наставник для моего Тристрама?! Ex quovis ligno non fit {[Меркурия] не сделаешь из любого куска дерева (лат.).}. Неужто мы так поиздержались, что среди наших докторов нет ни одного, чья голова была бы набита хламом, опилками, известью или пудингом? Неужели среди многочисленных представителей рода человеческого не найдется одной-единственной твари, что много прочла да немного вычитала и могла бы с полным основанием претендовать на ту роль, которую я, повредившись рассудком, якобы отвел некоему У-ну?! Позор! Неужели честь моего героя так мало меня заботит?! Неужели я настолько лишен разума и чувств, что допускаю, чтобы моего героя, коему уготовано бессмертие, затмил его наставник?! О, нет, мистер Гаррик!
Злоба изобретательна - если только ее переизбыток не перехитрит ее самое. Эта злобная сплетня утешает меня двумя вещами: во-первых, она отчасти и впрямь перехитрила сама себя; а во-вторых, она из того разряда, что преждевременно отправила Йорика в могилу. Эти козни способны пустить кровь автору "Тристрама Шенди", однако такому человеку, как автор "Божественной миссии", им не повредить. Да благословит его Бог, хотя (к слову и в соответствии с табелью о рангах) благословение должно исходить от него ко мне, а не наоборот. Скажите, нет ли у Вас желания представить меня его милости? Почему Вы меня об этом спрашиваете? Если же я удостоюсь такой чести, то лишь благодаря тому уважению, которым я обязан столь великому человеку, как он, и которые будут предъявлены миру в моем сочинении. Раз уж зашла речь о том, кому я чем обязан, я бы хотел, мой дорогой сэр, чтобы о том, насколько я обязан Вам, Вы бы узнали от других; сам же я делать этого не стану никогда, скажу лишь, что остаюсь преданный Вам

Л. Стерн.

Кэтрин Форментл

Лондон, 8 марта 1760

Моя дорогая Китти,
сюда я прибыл совершенно благополучно, если не считать ранения в сердце, которое нанесла мне ты, прелестная моя проказница. Сегодня выяснится, где я буду жить, на Пиккадилли или на Хеймаркет, и, прежде чем заклеить конверт, я дам тебе знать, куда адресовать мне письмо, каковое ожидать буду с величайшим нетерпением - а потому, любовь моя, пиши мне всенепременно. Здесь великими мира сего мне оказываются величайшие почести... Я получил уже приглашение пообедать с добрым десятком аристократов и знаменитостей. Мистер Гаррик оказывает мне куда больше внимания, чем то, на какое я мог надеяться; сегодняшний вечер я провел с ним, и он пообещал, что в самом скором времени множество великих людей будут слезно просить меня с ними отобедать; он дал мне право пользоваться его ложами и весь год жить у него в доме, и делает все необходимое, чтобы либо оказать мне услугу, либо повысить мою репутацию. Он полностью взял на себя книготорговцев и обеспечит моей книге высокую цену - но об этом в следующем письме.

А теперь дорогая, дорогая моя девочка, позволь мне заверить тебя, что еще ни один мужчина не был более предан женщине, чем я - тебе; сердце мое, покуда оно бьется, будет преисполнено к тебе нежностью, где бы я ни был.
Прощай же, дорогая и любезная моя девочка, и помни, что я - навсегда твой верный друг и преданнейший поклонник... Сегодня вечером иду на ораторию.
Прощай, прощай.

P. S. Твоей матушке мое почтение.
Пиши мне в Пэлл-Мэлл, 2-й дом от Сент-Олбанс.

Ричарду Беренджеру

Лондон, 8 (?) марта 1760 года
Мой дорогой Беренджер,
Вы просите сообщить Вам, что мне нужно. В самом деле, что, черт возьми, может понадобиться человеку в наше время? Чего бы я только не дал за десяток ударов остроумнейшего резца Хогарта, которые бы украсили следующее издание моего "Тристрама"!
Тщеславие хорошенькой женщины, одерживающей одну победу за другой, - ничто в сравнении с тщеславием удачливого сочинителя. "Orna me {Укрась меня (фр.).}, - попросил Свифт Поупа. - Объедините что-то из написанного Вами с тем, что сочинил я, дабы потомству мы предстали вместе, на одном книжном листе". - "Конечно, конечно", - сказал Поуп. "Но Вы не слишком к этому стремитесь", - возразил Свифт. Так вот, меня бы устроил самый неряшливый набросок: Трим читает проповедь отцу и дядюшке Тоби... Я бы достал свой тощий кошелек, я бы закрыл глаза - а Вы бы запустили в него руку и извлекли оттуда столько, сколько сочли нужным... Болван! Сей дар не купить за деньги: серебро твое да будет в погибель с тобою.
Так как же мы поступим? Тому, кем я так восхищаюсь, я никогда бы не предложил совершить подлый поступок - а потому попрошу Вас, бессовестно честное Вы отродье, начать sans menagement {Без обиняков (фр.).} следующим образом:
"Мистер Хогарт, мой друг Шенди..." - а впрочем, пишите, как знаете, а я буду писать, как знаю я, - и так всю жизнь.
Прощайте же.

Епископу Глостерскому

Коксуолд, 19 июня 1760

Милорд,
имел честь получить с этой почтой Ваше письмо, за которое - а также за Ваши благородные и в высшей степени дружеские советы - я возвращаю Вашей милости все, на что способен, - нижайшую мою благодарность. Заверяю Вас, милорд: по собственному почину я не нанесу оскорблений ни одному смертному, не сделаю ничего из того, что может расцениваться малейшим нарушением приличий и хороших манер. Вместе с тем, хотя в душе я не таю обиды и не стремлюсь никому ее нанести, мне очень трудно, сочиняя такую книгу, как "Тристрам Шенди", выкорчевать из нее решительно все несообразности, вплоть до невинного юмора, сквозящего в каждой мелочи. Сделаю, однако, все от себя зависящее, хотя смеяться, милорд, я буду, причем - громко и от всего сердца.

Из всех гадостей, какие обо мне пишут, упомянутое милордом письмо в женском журнале, несомненно, самая непотребная, что повергает меня в уныние, каковое я в силах развеять, лишь отрицая предъявленные обвинения и громким криком возвещая о невзгодах, причиненных мне хитросплетениями самой бессовестной лжи, которая распространяется не для того, чтобы послужить мне уроком, а чтобы меня уничтожить. Господь свидетель, эти низкие подонки слишком часто достигают цели! Весь город говорит, что автор письма - некий доктор Хилл, написавший "Наблюдателя" и являющийся, по мнению многих, в том числе и Гаррика, располагающего доподлинными фактами, владельцем и управляющим этого журнала. Отбиваясь от подобных ударов исподтишка, сопровождаемых пинками, затрещинами и оплеухами, я начинаю жалеть о своем дурацком юморе, который был задуман, дабы искоренить зло нашего порочного мира, и в котором я раскаиваюсь ничуть не меньше Санчо Пансы, имевшего несчастье связать свою судьбу с несчастной судьбой Дон Кихота. Подобно этому бедолаге, я тоже должен буду сделать выводы. "Такова моя судьба-злодейка и мое странствующее рыцарство. Что ж тут еще скажешь?" От души говорю: лучше б я никогда не брался за перо, а продолжал и дальше жить в многолетней тиши и забвении; я чувствовал себя спокойно, ибо был ниже зависти и, вместе с тем, выше нужды; настолько выше, что мысль марать ради нее бумагу ни разу не приходила мне в голову, - и едва ли придет теперь, когда расстояние, отделяющее меня от нее, на 200 фунтов в год больше, чем прежде. Заявляю во всеуслышание: я имею все, что только можно иметь и желать в этом мире, - по моим подсчетам, благосостояние мое ничуть не уступает благосостоянию моего друга Гаррика, что, впрочем, не мешает мне от души восхищаться его сердечной добротой и честным малодушием, каковые позволяют ему держаться на почтительном расстоянии от искушения.
Желаю Вашей милости все, что только может пожелать самый благодарный ему человек, - счастья и в этом мире, и в следующем.
Остаюсь, милорд,
со всем почтением и преданностью к Вам

Ваш покорный слуга Лоренс Стерн.

Мэри Маккартни

Коксуолд, конец июня 1760

Кувшин ледяной воды в самой раскаленной точке самой раскаленной аравийской пустыни, протянутый рукой ангела умирающему от жажды пилигриму, не был бы воспринят с большей благодарностью, чем письмо мисс Маккартни. Скажите, умоляю, не слишком ли метафора эта цветиста, не носит ли она излишне восточный характер? Если это так, то я легко исправлюсь, написав с тупой флегматичностью бесчувственного болвана (suivant les ordinances {Следуя принятой формулировке (фр.).}): "Письмо Ваше от 8-го числа благополучно дошло до адресата".
Да сохранит меня Господь от любых литературных связей с теми, кто сочиняет послания, как адвокаты - долговые расписки, вставляя пропущенные слова на свободные места, и кто, вместо того, чтобы прислать мне письмо, которое я с нетерпением жду, поражает мое воображение каким-нибудь ладно скроенным эссе, написанным по всем законам этого жанра. Для меня, существа опрометчивого, за всю свою жизнь не произнесшего и не написавшего ни одного заранее обдуманного слова, подобное общение было бы отвратительным, и я бы, скорее, совершил прелюбодеяние с моавитянками, чем вступил в переписку с подобным корреспондентом, который для меня существует лишь в том случае, если пишет с беспечной неряшливостью, отличающей человека доброго и покладистого... Самое время поэтому поблагодарить Вас за Ваше письмо и сказать Вам, что оно из тех, коим душа моя не устает радоваться.
Да, за то, что Вы мне написали, я должен быть Вам благодарен, за то же, что написали так скоро, я благодарен Вам бесконечно; тем не менее даже Вашего недюжинного ума не хватит, чтобы поколебать меня в моей вере; Вы - ее сороковая статья, и я Вас за это обожаю. Но, спрашивается, не есть ли обожествление мисс Маккартни - прямая дорога в ад? Нет, и еще раз нет, прелестный ангел (раз уж я вознес Вас на небеса, то продержу Вас там столько, сколько мне заблагорассудится): не прошло и месяца с тех пор, как я начал размышлять, следует ли мне поклоняться Вам или нет, а если поклоняться, то каким образом и какой фимиам воскурять, и с какими церемониями, - как сиюминутные заботы этого мира встали между мной и моей страстью, что постоянно происходит и со многими другими добрыми людьми, покуда совесть моя не пробудилась и не пожелала более с этим положением мириться.
"Да простит меня Господь за тома сквернословии, коим стал я причиной"... Теперь же я говорю: "Да простит их Господь", и молитву эту я постоянно возношу за тех, кто ведет себя со мной самым недостойным образом; епископ Глостерский, который, как никто другой, испытал на себе злословие мира, прислал мне в связи с этим поздравительное письмо, смысл которого сводится к следующему: к страданиям других людей мы относимся философски; хотелось бы, чтобы с таким же безразличием мы относились и к их успехам.
Ваш - еще больше, чем раньше,

Л. Стерн.

Миссис Фентон,

моей вдумчивой вдове
Коксуолд, 3 авг. 1760

Сударыня,
когда мозг твой ссохся, как выжатый апельсин, а самомнения осталось не больше, чем в пестике для ступки, тщетно даже помыслить о том, чтобы сесть и написать письмо даме Вашего ума, - разве что это будет деловая депеша типа "Ваше сообщение от 15 числа сего месяца благополучно дошло до адресата в срок", и т. д., а Вам ли не знать уже после первого письма, которое я имел честь Вам послать, что деловой человек из меня не получится никогда. Учитывая сие прискорбное состояние моего ума, я сообщил было мистеру Бейнсу, что не стану писать Вам до следующей почты, - в надежде, что к тому времени получу небольшое подкрепление - если не в виде ума, то хотя бы в виде бодрости; однако, поразмыслив хорошенько, я счел, что плохое письмо ко времени все же лучше, чем хорошее не ко времени, результатом чего явилась эта мазня, и, если вы сожжете это письмецо, как только его получите, то клятвенно обещаю Вам прислать вместо него отточенное эссе в стиле Ваших многочисленных корреспонденток. Да сохранит меня Господь от всех тех, кто ни разу в жизни не написал ни одного непродуманного слова, - а потому посылаю сие послание с удовольствием, ибо написано оно с невоздержанностью беспечного сердца
Более всего на свете мне бы хотелось сейчас быть подле Вас: я только что закончил очередной том Шенди и горю желанием прочесть его той, кто сможет оценить юмор и им насладиться, что, с моей стороны, является некоторой наглостью, ибо я считаю само собой разумеющимся то, что его величеству читателю предстоит еще подтвердить. Впрочем, мне довольно будет лишь Вашего мнения. Хотите знать мое? Готов поделиться им с Вами при условии, что Вы оставите его при себе. Знайте же, что, на мой взгляд, книга эта очень смешна и юмор в ней соседствует с Сервантовой сатирой, трудно даже сказать, чего в ней больше, - а впрочем, не нам судить детей наших.
Возвращаю Вам тысячу благодарностей за Ваши дружеские поздравления в связи с моей обителью; я позабочусь, чтобы впредь ничего, кроме доброго здоровья, желать мне было нечего.
С величайшим уважением и самыми искренними чувствами
Премного обязанный Вам

Л. Стерн.

P. S. Это письмо писалось так неряшливо и поспешно, что, боюсь, Вам придется нести его к дешифровщику.

Преподобному Роберту Брауну

Мистеру Брауну в Женеве
Йорк, сент. 9, 1760

Сэр,
зная, какое счастье мне доставит известие о том, что "Тристрам Шенди" добрался до Женевы и был там благосклонно принят человеком Вашего склада, мой добрый друг мистер Холл (Холл-Стивенсон. - А.Л.) был столь любезен, что переслал Ваше письмо мне.

Ваши догадки в большинстве своем верны (за исключением тех, где Вы меня перехваливаете). Начнем с "большого оригинала". Верно - но для того, чтобы в этом убедиться, вовсе не надо ждать обеда, тем более - ужина: я оригинален и до завтрака. Во-вторых, Вы пишете, что "с Монтенем я знаком ближе, чем с литургией". Тут Вы опять же правы, но заметьте: я не сказал, что люблю его так же горячо, хотя, будь он жив, я проделал бы вдвое большее расстояние, чтобы выкурить трубку с ним, чем с архиепископом Лодом или с его капелланами (один из которых, к слову, был моим дедушкой). Что же до невыразительности моей речи и ничтожности моего физического обличья, то о них судить не мне - Холл в десять раз лучше с ними знаком, он Вам напишет. А вот с табаком Вы не угадали; плоха, впрочем, не Ваша догадка, а моя голова, которая не переносит табака, под его воздействием она начинает работать так быстро, что мгновенно выдыхается. Когда же курю не я сам, а кто-то рядом, моим мозгам это идет только на пользу, а потому смею Вас заверить: на каждую милю, которую вы пройдете мне навстречу, я отвечу двумя; и, хотя составить Вам компанию я не могу, я продемонстрирую Вам, что нахожусь с Вами в полной гармонии: пока Вы будете набивать и раскуривать трубку, я поиграю Вам на скрипке, а Холл станцует нам сарабанду под аккомпанемент кузнечных мехов и каминных щипцов, чему он превосходно научился у Вас в Женеве.
Умные головы в Европе сделаны из того же материала и по тому же шаблону, что и на нашем острове: о "Тристраме Шенди" они рассуждают одинаково высокопарно - таков удел низких умов.
Работник в винограднике я никудышный, уверяю Вас, и я точно знаю: некоторые его хозяева хотели бы от меня избавиться, ибо очень боятся, что в один прекрасный день я принесу больше вреда, чем пользы...
Если Вы удостоите меня письма, которое следует адресовать Йоркскому пребендарию, оно обязательно застанет меня в саду, где я буду либо подрезать ветки, либо копать, либо выпалывать сорняки, либо корчевать корни, либо вывозить мусор на тачке. Но, где бы я ни был, чем бы ни занимался, я всегда буду в Вашем распоряжении, ибо питаю, сэр, величайшее уважение и к Вашему делу, и к Вам самому.
Преданный Вам и пр.

Л. Стерн.

Джорджу Уотли

25 марта 1761

5 апреля 1761 года - и это так же верно, как и то, что в этот день взойдет солнце и будет стоять Ваш Приют для подкидышей - я (если, разумеется, буду стоять сам) облегчу свою совесть и сдержу данное Вам обещание прочесть короткую, но никак не получасовую (за это время я успеваю надоесть до смерти не только прихожанам, но и самому себе) проповедь, чем, точно звонкой пощечиной, привлеку Ваше внимание. Ибо чтение проповеди - знайте же! - это теологическая пощечина сердцу, подобно тому как нравоучение - политическая пощечина памяти; и то, и другое бессмысленно, когда людям хватает ума быть честными. Вот что я думаю об уме и честности. Поскольку Вы, как мне представляется, в равной и полной мере обладаете и тем и другим, я выражаю Вам, сэр, самые свои искренние заверения в совершеннейшем почтении.
Ваш

Лоренс Стерн.

P. S. Всенепременно буду прогуливаться по некоей колоннаде внутри или вокруг Приюта никак не позже без четверти одиннадцати утра.

Миссис Визи

20 июня 1761, Лондон

Из двух латаных сутан, о прекраснейшая из прекрасных, коими владею я в этом мире, я бы в ту же минуту с радостью пожертвовал лучшей, чтобы только выяснить, какие колдовские чары усадили меня за письмо Вам после столь короткого знакомства; я сказал короткого - на самом же деле я имею счастье быть знакомым с миссис Визи с незапамятных времен; одной из самых проницательных представительниц прекрасного пола нет ведь нужды объяснять, что общение такого рода определяется не часами, днями и месяцами, а медленным или быстрым развитием отношений, каковое можно измерить степенью взаимопроникновения, с помощью которого мы открываем для себя друг друга, или душевной открытостью, что позволяет ближнему без тягостных раздумий заглянуть к тебе в душу; и то, и другое экономит нам то долгое время, которое уходит обыкновенно на установление близости и которое куда лучше употребить на то, чтобы вкусить ее плоды.
Что Вы изящны, элегантны, невыразимо желанны и пр. и пр., заключить может самый непритязательный очевидец, коему стоит только взглянуть на Вас теми глазами, какими голландский простолюдин поедает в кукольном театре царицу Савскую. Но то, что Вы разумны, благородны и чутки, что Вы нежнейший и мелодичнейший из всех музыкальных инструментов, что Вы - сама гармония, постичь способен лишь истинный ценитель, человек тонкого вкуса и возвышенных чувств. О Боже! Чтобы коснуться Вас, я бы охотно пожертвовал и второй своей сутаной, но ведь, отдав за это удовольствие последнее рубище своего жречества, я, как Вы догадываетесь, остался б не только без сутаны, но и без сана. Правда, столь божественная ручка, как Ваша, мигом возвела бы меня в прежний сан - но если моя любезная леди полагает, что после этого я остался бы таким, как прежде, то она сильно ошибается.
Из всего вышесказанного, впрочем, вовсе не следует, что Вы, дражайшая миссис В., должны возвращаться обратно в Ирландию, откуда, кстати, непонятно зачем было ехать. Непонятно также, зачем Вам, с Вашими-то музыкальными и прочими дарованиями (будь они трижды прокляты!), надо было вскружить бедную голову Т. Шенди, как будто она не была "вскружена" и без того. За то же, что Вы ранили меня в самое сердце, я Вас прощаю - теперь, по крайней мере, оно сохнет по той, которая того заслуживает.
А теперь, дорогая миссис Визи, постарайтесь, если сможете, хотя бы раз поверить не себе, а тому, кто столь высоко ценит Вас во всех Ваших проявлениях.
Ваш

Л. С.

Джону Холлу-Стивенсону

Коксуолд, июнь 1761

Дорогой Холл,
я рад, что Вы в Лондоне - оставайтесь там с миром; дьявол - здесь. Вы оказались хорошим пророком: мне хочется вернуться обратно, как Вы мне и предсказывали, - и не потому, что с башни Безумного замка прямо на меня, оказавшегося в этом Богом забытом месте, дует премерзкий северо-восточный ветер (северо-восточный ветер со всей его мощью я в грош не ставлю!), а потому, что переход от быстрого движения к абсолютному покою был чересчур резким. Прежде чем уединиться в своем коттедже, мне следовало, в качестве промежуточного этапа, дней десять прогуливаться по улицам Йорка; я же пробыл в городе минуту-другую, да и здесь немногим дольше и не сумел, как подобает человеку мудрому, справиться со своими невзгодами, и если б Господь мне в утешение не вселил в меня шендистский дух, который не позволяет мне больше одного мгновения думать на любую неприятную тему, я бы, наверное, слег и умер - да, умер... Я же - готов поставить гинею - уже через минуту буду веселиться и проказничать, точно мартышка, и разом позабуду все свои напасти.
Сейчас холодно и промозгло, как могло бы быть в декабре (Господь же распорядился иначе), а потому я рад, что Вы там, где Вы есть и где (повторюсь) мне тоже хотелось бы быть. Бедность и разлука с теми, кого мы любим, - вот два несчастья, что более всего отравляют нам существование, - а между тем от первого я страдаю не слишком. Что же до супружества, то надо быть отпетым негодяем, чтобы жаловаться на судьбу, ибо жена моя - в отличие от мира - нисколько не осложняет мне жизнь; живи другой вдали от законной жены столько же, сколько я, это считалось бы несмываемым позором, - она же во всеуслышание заявляет, что ей привольнее жить без меня, причем заявление это она делает не в порыве гнева, а руководствуясь самым что ни на есть здравым смыслом, в основе которого лежит немалый жизненный опыт. Поскольку она очень надеется, что Вы сумеете договориться, чтобы в следующем году я повозил по Европе медведя, сейчас Вы у нее в фаворе. Она уверяет, что человек Вы не глупый, хоть и склонный к шуткам; веселый малый, хоть и не без желчи; и (если не принимать в расчет любовь к женщинам) кристально честен... Итак, сейчас Вы отправляетесь в Рэнили, а я, разнесчастный, сижу, как сидел пророк в пещере, когда до него донесся крик: "Что ты здесь, Илия?" В Коксуолде, впрочем, никаких голосов нет и в помине: если б не несколько овец, которых оставили в этой пустыне на мое попечение, я мог бы с тем же успехом (если не с большим!) находиться в Мекке. Кстати, почему бы нам с Вами, когда мы обнаружим, что можем, посредством перемены мест, бежать от самих себя, не совершить туда увеселительную поездку, прежде чем перебраться на постоянное местожительство в долину Иосафата?
Завтра утром (если не вмешаются небеса) сажусь за пятый том Шенди. На критиков мне наплевать: свою повозку я нагружу тем товаром, что Он мне ниспошлет, - пусть не покупают, если не хотят, их дело. Как видите, я настроен решительно: чем дальше от мира мы отходим и видим его в истинных размерах, тем больше его презираем. Каков образ, а? Да хранит Вас Господь!
Преданный Вам кузен

Лоренс Стерн.

Дэвиду Гаррику

Париж, 31 янв. 1762

Мой дорогой друг,
только не подумайте, что, не написав Вам ни строчки за две недели пребывания в этой столице, я сотни раз не вспоминал Вас и миссис Гаррик и головой, и сердцем. Сердцем, сердцем! Ну уж, и сердцем, - скажете Вы... но я не стану тратить бумагу на badinage {Здесь: шутки (фр.).} с этой почтой - что будет со следующей, посмотрим. Итак, я здесь, мой друг, здоровье мое - Вашими молитвами - совершенно исправилось, зато с умственными способностями дело обстоит худо: голова идет кругом от всего, что я вижу, и от тех неожиданных почестей, которые мне оказываются. Тристрам, как выяснилось, известен здесь ничуть не меньше, чем в Лондоне, - по крайней мере, среди людей знатных и образованных; благодаря ему я принят в обществе - и это тоже, comme a Londres {Как в Лондоне (фр.).}. Я завален приглашениями на обеды и ужины на две недели вперед. Моему обращению к графу де Шуазель дан ход, ибо моими делами занят не только мистер Пеллетьер, который, кстати, шлет Вам и миссис Г. тысячи лучших пожеланий, но и граф Лимбург; барон Гольбах дал гарантию, что во Франции я буду вести себя прилично, - не вздумай же безобразничать, мошенник! Этот барон, один из самых образованных парижан, великий хранитель умов и ученых мужей, коим ума-то как раз и недостает, устраивает приемы трижды в неделю; сейчас его дом, как прежде - Ваш, в полном моем распоряжении; живет он на широкую ногу. Забавно, что когда меня представили графу де Бисси по его желанию, тот читал Тристрама: сей аристократ оказывает мне величайшие почести, разрешает в любой день и час проходить через свои покои в Пале-Ройяль, дабы насладиться картинами Орлеанского дома. Побывал я и у докторов Сорбонны... Из этого города, который по savoir vivre {Умению жить (фр.).} превосходит все города мира, из этой сокровищницы уеду я никак не раньше, чем недели через две...
Собираюсь, когда допишу это письмо, отправиться с мистером Фоксом и с мистером Маккартни к мосье Титону передать ему Вашу просьбу. Купил Вам памфлет о театральной, а точнее, трагической декламации; посылаю Вам со слугой мистера Ходжеса еще один, в стихах, - почитать, по-моему, стоит.
Вчера вечером был с мистером Фоксом на "Ифигении", видел мадам Клэрон - зрелище незабываемое; Вам бы парочку таких, как она: что за счастье было бы лицезреть Вас с такой великой актрисой на такой сцене! Куда там!.. Ах! Превиль! Ты - сам Меркурий! Заказав пару лож, мы посмотрим на этой неделе "Француза в Лондоне", после чего Превиль зовет нас к себе ужинать, будут человек пятнадцать-шестнадцать знатных англичан, которые живут сейчас здесь и, представьте, отлично ладят. Все счастливы!
Я весьма обязан мистеру Питту, который повел себя со мной, как человек благородного и доброго нрава... Со следующей почтой напишу снова... Фоли - добрая душа... Я мог бы написать шесть томов о тех забавных эпизодах, которые здесь за последние две недели происходили, - но обо всем этом позже. Теперь же все мы в трауре; ни Вы, ни миссис Гаррик никогда бы не узнали меня в этом наряде. Да благослови вас обоих Бог! Мои лучшие пожелания миссис Денис. Прощайте, прощайте.

Л.С.

Дэвиду Гаррику

Париж, 19 апреля 1762

Мой дорогой Гаррик,
пишу Вам, воспользовавшись тем, что мистер Уилкокс (сын покойного епископа Рочестерского) отбывает в Англию. Письмо передаст Вам Холл из рук в руки - возможно, за занавесом. Давно не имею вестей о Вас и Вашей империи - мне следовало бы сказать королевстве, но здесь все гиперболизируется, и если, к примеру, женщине просто что-то нравится, она скажет: "Je suis charmee" {"Я очарована" (фр.).}; если она восхищена, то воскликнет, что она ravi {В восторге, в восхищении (фр.).}, никак не меньше, когда же она в восторге (что случается), то ей ничего не остается, как перелететь в поисках метафоры в потусторонний мир и поклясться, qu' elle etoit toute extasiee {Что она в полном экстазе (фр.).}; это выражение, кстати говоря, входит в моду - здесь не встретишь, пожалуй, ни одной светской львицы, которая не пребывала раз семь в день "в полном экстазе", то бишь, не признавала, что в нее вселился дьявол...
Уже два дня читаю трагедию, которую мне дала одна весьма одаренная особа, чтобы я прочел и решил, не пригодится ли она Вам. Пьеса эта в духе Дидро, а быть может, и перевод из него: "Родной сын, или Торжество добродетели". В ней пять актов и слишком много (по крайней мере, на мой вкус) сантиментов, монологи чересчур длинны и напоминают проповедь - вероятно поэтому трагедия и не пришлась мне по вкусу... Все герои только и твердят о любви - никаких характеров; для Вашего театра она, боюсь, не подойдет: то, что потребно для сцены французской, не годится для нашей... После трехнедельного перерыва мы вновь начали ходить на комедии и оперы; Ваши, я слышал, имеют невиданный успех, - здесь же комические актеры влачат жалкое существование; трагические, напротив, ходят с высоко поднятой головой - и в прямом, и переносном смысле.
Кребийон заключил со мной договор, который, если только он не поленится, может оказаться неплохой persiflage {Шуткой, насмешкой (фр.).}: как только я окажусь в Тулузе, он пообещал написать мне гневное письмо о неблагопристойности Т. Шенди, на которое я, в свою очередь, должен ответить не менее резкой отповедью с критикой вольностей в его сочинениях. Сей обмен мнениями - Кребийон против Стерна - мы договорились напечатать под одной обложкой, брошюру продать, а деньги разделить поровну.
С тех пор, как мистер Фокс и мистер Маккартни покинули Париж, я живу во французских семьях: смеюсь до слез, а порой и плачу до смеха. Шендирую как никогда прежде, и, поверьте, шендизм, расцветший в полной мере в этой любящей посмеяться стране, хранит меня ничуть не меньше, чем здешние воздух и климат. Прощайте же, дорогой Гаррик, десятки тысяч моих самых нежных пожеланий моему другу миссис Гаррик; будь она вчера вечером в Тюильри, она бы одним поворотом головы затмила тысячу французских богинь.
Преданный Вам,
мой дорогой друг,

Л. Стерн.


Джону Холлу-Стивенсону

Тулуза, 19 окт. 1762

Мой дорогой Холл, вчера получил Ваше письмо - оно, стало быть, странствовало из Безумного замка в Тулузу целых восемнадцать дней! Будь я волен в своих поступках, я бы выехал к Вам сегодня же утром и меньше чем через три дня стучался бы уже в ворота Безумного замка. Что это Вы задумали с топорами и молотками? "Я знаю высокомерие твое и дурное сердце твое..." Понимаю, ты спишь и видишь архитравы, фризы и фронтоны с их водоподъемным колесом, ты нашел предлог a raison de cinq cent livres sterling {Из расчета 500 фунтов стерлингов (фр.).} возвести дом в четыре года и т. д. и т. д., чтобы не подумали (как всегда добавляет искуситель), что мы оправдываемся перед самими собой. Может, совершить подобное и очень мудро, но еще мудрее, покуда за стенами наших домов воюют, а в стенах о войне судачат, держать деньги в кошельке. Святой... советует своим ученикам продавать одежду, верхнюю и нижнюю, - и лучше идти в Иерусалим без рубахи и меча, чем опустошить суму. Так вот, мой дорогой Антоний, quatres ans consecutifs {Ближайшие четыре года (фр.).} - это самые аппетитные кусочки твоей будущей жизни (в этом мире), и было бы правильно насладиться этими кусочками без забот и расчетов, без проклятий, ругани и долгов - это и будет твоим покаянием, и это так же верно, как то, что камень - это камень, а известковый раствор - это известковый раствор. В конечном ведь счете, раз судьба решила, как мы с Вами и предполагали в связи с Вашей расточительностью, что Вам никогда не быть человеком с деньгами, решение это - окончательное, будете Вы себе строить дом обширный, или нет. Et cela etant {И при этом (фр.).} (передо мной на столе бутылка "Фронтиньяка" и стакан) я пью, дорогой Антоний, за твое здоровье и счастье и за выполнение всех твоих лунных и подлунных планов и начинаний. Мои же планы за последние полтора месяца, что я Вам не писал, были куда грандиознее Ваших, ибо все это время я, как мне казалось, перебирался в мир иной, заразившись ужасной лихорадкой, которая поубивала здесь сотни людей. Здешние врачи - самые отъявленные шарлатаны в Европе, самые невежественные из всех чванливых дураков; я вырвал поэтому то, что от меня еще оставалось, из их лап и целиком доверился даме по имени Природа. Она-то (моя обожаемая богиня) и вытащила меня с того света после пятидесяти чудовищных приступов лихорадки, и теперь я начинаю относиться к этой даме не без некоторого энтузиазма - да и к себе тоже. Если мне и впредь будет так же везти, то, скорее всего, я покину этот мир не в результате естественной смерти, а вследствие пресуществления. Итак, здоровью моему, а также глупости может позавидовать любой счастливец, и я сел валять дурака со своим дядей Тоби, которого люблю по уши. Имеются у меня и другие планы и начинания, и все, будем надеяться, сложится так, как мне бы хотелось. Когда закончится зима, Тулуза мне будет больше не нужна, а потому, съездив с женой и дочкой в Баньер, я вернусь обратно. Супруга же моя хочет из экономии провести здесь еще год, и подобный разнобой в пожеланиях, хоть и не будет кислым, как лимон, сладким, как леденец, не станет тоже. Этот город ничуть не хуже любого другого на юге Франции. Мне же, признаться, он не по душе: основная причина моей ennui {Скуки, пресыщенности (фр.).} - в приевшейся пошлости французского характера, в его бесцветности, неоригинальности; французы очень вежливы, однако вежливость эта в своем однообразии приедается и смертельно надоедает. Нет, надо за собой следить, а то я со своими рассуждениями глупею на глазах... Мисс Шенди вовсю занялась музыкой, танцами и французским, причем в языке она делает a merveille {Здесь: большие успехи (фр.).} и говорит с безукоризненным прононсом - и это при том, что практикуется вблизи Пиренеев. Если снегопад мне не помешает, то предполагаю провести два или три месяца в Бареже или в Баньере, однако моя дорогая женушка решительно противится любым незапланированным расходам; подобную склонность (пусть она и не носит деспотического характера) я допустить не могу - впрочем, склонность эта вполне похвальна. Что ж, пускай себе говорит, я все равно сделаю по-своему, и жена покорится, не сказав мне ни слова наперекор. Кто еще сделает столько комплиментов собственной супруге?! Таких, полагаю, найдется немного. Маккартни в городе нет, он отправился на сбор винограда, а потому пишите мне: Monsier Sterne gentilhomme anglois {Господину Стерну, английскому дворянину (фр.).}, и письмо дойдет непременно. Мы здесь влачим совершенно бездумное существование, как будто живем на Острове Доброй Надежды, - так что пишите время от времени длинные, такие же бессмысленные письма и не говорите в них ничего между строк. (Я-то Ваше бойкое перо люблю, а вот другим оно может и не понравиться!) Знайте же: стоит из Англии прийти письму, как здешнее любопытство вооружается лупой.
Прощайте, дорогой Холл,
Преданный Вам

Л. Стерн.

Джону Холлу-Стивенсону

Париж, 19 мая 1764

Мой дорогой кузен,
целый месяц мы ничего не делаем - только и говорим о том, что пора бы покинуть этот город соблазнов, а потому я могу сколько угодно раздумывать над Вашим письмом. Все это время у нас не было ничего, кроме планов, и я каюсь в этом грехе, даже не пытаясь найти себе оправдание. "Боже! будь милостив ко мне, грешнику!" или же: "Дорогой сэр или дорогая мадам, будьте милостивы и пр." (в зависимости от обстоятельств) - вот что мне обычно приходится говорить в связи с тем, что я делаю и чего не делаю... Но все это лишь предисловие. Уже два месяца я охвачен самой пылкой страстью, какая только могла охватить пылкого влюбленного. Можете себе вообразить, дорогой кузен (а верней, не можете), как в течение всего первого месяца, всегда handle {Здесь: в седле; верхом (фр.).}, я фланировал по улицам от моего дома к ее - сначала два раза в день, затем - три, покуда, наконец, не дошло до того, что я чуть было не загнал своего конька ей в стойло на вековечные времена. Может, так оно было бы лучше, ведь враги рода человеческого не дремали и, как водится, богохульствовали в свое удовольствие. Последние же три недели мы каждый день исполняли с ней дуэтом скорбную песнь прощания - представьте, дорогой кузен, как это сказалось на моей походке и на внешнем виде: я ковылял, точно согбенный старик, лил слезы ей в унисон и jouer des sentiments {Играл в чувства (фр.).} от рассвета до заката; теперь же она уехала на юг Франции и, чтобы закончить comedie {Комедию (фр.).}, я заболел, у меня открылось кровотечение, отчего я чуть не отдал Богу душу. Voila mon histoire! {Вот Вам моя история! (фр.).} Мы выезжаем, на этот раз безо всяких проволочек, и в Лондоне будем уже 29-го, если Dijs, Deabusque volentibus {Если боги и богини будут к нам расположены (лат.).} Итак, в четверг утром мы покидаем наконец эту чертову страну - а впрочем, поносить ее мы никакого права не имеем, ведь мы, всем скопом, вели здесь существование самое веселое и беззаботное. На этом я прощаюсь с Вами, любезный кузен мой Антоний, и, со своей стороны, очень надеюсь, что мы с Вами еще не раз, столь же весело и беззаботно, посидим за пинтой бургундского. Быть посему. Любящий Вас кузен

Л. Стерн.

Миссис Монтегю

июнь 1764

Я был вынужден выехать из города в среду, дабы провести день или два с лордом Лигоньером, - иначе бы дверному молотку на Ваших дверях (а также небесам и земле) не поздоровилось: весь четверг и сегодняшнее утро я искал бы встречи с Вами. Увы, в то время как самые прелестные глаза в Англии, Франции и Ирландии (Ирландия здесь - pour arrondir le period {Букв.: чтобы закруглить период (фр.).}) пытаются расшифровать это послание, его автор спешит домой со скоростью 50 миль в час - не это ли веское доказательство того, что миссис Монтегю - предсказательница (богиней она была всегда, что, собственно, одно и то же), ибо такая скорость свидетельствует, по крайней мере, о моей подвижности, а подвижность - это живость, а живость предполагает живой ум, а значит - одухотворенность, каковую, впрочем, вовсе не следует смешивать с духовностью, вообще ни с чем церковным; слово это я использую в общеупотребительном смысле, и упаси меня Бог вникать в его суть. Я должен был сказать Вам тысячу разных разностей, в основном же (хоть это и невежливо) - про себя, а именно, что слабое свое здоровье я оставил в Пиренеях и что тем, кто раздираем тщеславием, чьи головы мечтают о епископской митре, ничего не останется, как отправиться на поиски моего слабого здоровья туда...
Видели бы Вы мою дочь! Она сейчас с миссис Стерн на юге Франции. Живет - не тужит. Боже, это ведь самая очаровательная и образованная девушка в королевстве!..
Обе они счастливы безмерно и решили остаться там еще на год, о чем Вы прочтете в письме, которое я позволил себе вложить в Ваш конверт с просьбой передать его мисс Ботэм. Получил от нее еще одно письмо - пишет на скорую руку, как и ее отец, - но ведь именно в таких, написанных сгоряча, как попало, письмах человек и проявляется, не правда ли? Пересылаю это письмо Вам - прочтите и сожгите.
Собираюсь написать грандиозную бессмыслицу, но, если удастся, - как человек смысла: в этом-то и зарыта собака. Если б этим летом Аполлон, или судьба, или кто-нибудь еще поселили меня в миле-двух от миссис Монтегю, я ездил бы к ней верхом позаимствовать ум и здравый смысл, коих мне так не хватает; что же до бессмыслицы, то ею меня до конца дней обеспечили собственный нрав и многочисленные странствия. Если Вы, Ваша божественность, еще не задыхаетесь от воскуряемого Вам фимиама, то будьте столь благосклонны: примите следующей зимой по воскресным дням и по праздникам четверть унции и из моих рук. Пока же, вслед за мытарем, я довольствуюсь тем, что молитвы возношу издали - зато непрестанно.
Имею честь (не это ли свидетельство моего безукоризненного воспитания?) быть преданным Вам

Л. Стерн.

Миссис Ф.

Лондон, апрель 1765

...Скажите, по какому случаю (реальному или идеальному) Вы решили, мадам, написать письмо из Бата в Лондон, дабы выяснить, женат Тристрам Шенди или нет. Вы же, в свою очередь, можете поинтересоваться, по какому случаю Тристрам Шенди, джентльмен, сел за стол сочинять ответное письмо. На первый вопрос, дражайшая (называю Вас так, ибо мы уже немного знакомы), Вы должны ответить перед собственной совестью, точно так же, как и я, должен ответить перед своей совестью на второй вопрос. Так вот, внимательно вглядываясь в ту часть своего естества, где располагается совесть галантного кавалера, я отчетливо вижу, что столь завлекательные авансы столь завлекательной особы (Вы не находите, с каждой строкой я держусь все раскованнее и раскованнее?) не могут быть отвергнуты человеком с нравом и внешностью Тристрама Шенди. В самом деле, дорогое мое создание (в скором времени знакомство наше достигнет своего апогея), а почему бы и нет?! Если у Т. Шенди осталась хотя бы одна-единственная искра ветрености в одном-единственном закутке всей его обители, столь нежный стук в дверь вызвал бы законный вопрос: "Что за прелестная дама стоит на пороге? Боже милостивый, не Вы ли это, миссис Ф.?! Какое пламя Вы разожгли! Его будет довольно, чтобы вспыхнул весь дом".
"Если б Тристрам Шенди был одиноким мужчиной..." О Боже!.. "От притязаний Джека, Дика и Питера я совершенно свободна" - Это, мадам, еще требует доказательств. Каково, мой дорогой Тристрам! "Если б ты был одиноким мужчиной!" - В Вашем восклицании, мадам, чувствуется неподдельный интерес и оптативное наклонение в придачу. Даже не знаю, что Вам и сказать. Можете меня тристрамить до полусмерти, но что делать, я ума не приложу. Знаешь ли ты, мой нежный ангел (чувствуете, я подкрадываюсь все ближе и ближе, и, прежде чем это послание подойдет к концу, мы достигнем - о ужас! - непозволительной близости), знаешь ли ты, жертвой какого дьявола в человеческом обличье тебе грозит стать, если пожелание твое сбудется? Так знайте же, обожаемая! Если не считать того, что я довольно ладно скроен, что росту во мне без малого шесть футов и что нос мой (чего бы я там ни рассказывал читателю) по крайней мере на дюйм длиннее носов большинства моих соседей, я есмь двуногое животное без единого волоска на шкуре, духовно перезревшее и для матримониальных уз абсолютно непригодное. Дайте-ка я шепну Вам на ушко: сейчас мне 44, а ровно через год будет 45. Вдобавок комплекция у меня чахоточная: я худ, сухопар, одышлив и так утончен и изыскан, что леди Вашего ума не даст за дюжину таких, как я, и медного фартинга; в мае следующего года, когда я буду в отличной форме, Вы должны меня испытать, хотя заранее предупреждаю: чувственности во мне нет ни на йоту - а впрочем, так ли уж это важно для столь долгого совместного путешествия?
Ум у нас ровным счетом ничего не стоит, в связи с чем могу сказать только одно: поскольку, кроме ума, я мало чем располагаю, весь мой ум без остатка должен быть в полном Вашем распоряжении, однако, на мою беду, Вам ведь ума тоже не занимать, а потому, когда период нежностей закончится, боюсь, мы не сойдемся ни в одной мелочи, и тогда начнутся каждодневные взаимные подначки, издевательства и уколы. Будут одни сплошные неприятности, но затем, поскольку здравый смысл все же возобладает, ибо присущ нам обоим, мы будем улаживать дрязги и ссоры, как только они возникнут. И, не успев поссориться, мы будем мириться! Клянусь Богом, это будет земля обетованная - молоко и мед!
Мед! Именно что мед!
Когда-то я им объелся...
Имею честь оставаться
с наилучшими пожеланиями,
мадам,
Ваш покорнейший и почтеннейший слуга

Т. Шенди.

Джону Вудхаусу

Коксуолд, 23 августа 1765

В эти минуты я сижу в своем летнем доме, и все мои помыслы связаны, представьте, не с дядей Тоби и его амурами со вдовой Водмен, а с проповедями, - поэтому письмо Ваше вывело меня из задумчивости; дух его меня радует, но, находясь в полном одиночестве, писать я могу только о себе самом... Я рад, что Вы влюблены: это избавит вас, по меньшей мере, от сплина, который равно плохо действует и на мужчину, и на женщину. Что до меня, то в моей голове всегда должна быть какая-нибудь Дульцинея - это гармонизирует душу; в подобных случаях я поначалу всегда стараюсь убедить даму в своих чувствах; вернее так: прежде я уговариваю самого себя, что влюблен, - при этом к своим любовным интригам отношусь на французский манер, сентиментально. L'amour (говорят французы) n'est rien sans sentiment {Любовь... без сантиментов - ничто (фр.).}. В наши дни с этим словом носятся все, но что оно, собственно, значит, никто толком себе не представляет. А теперь оставим тему любви, и давайте я расскажу Вам, как мне удалось отшить одного богатого француза, которому приглянулась моя дочь. Без всяких церемоний (узнав мой адрес у банкира моей супруги) он написал мне, что влюблен в мою дочь и желает знать, какое приданое я дам за ней сейчас и сколько по завещанию. Кстати, с его стороны особой сентиментальности я не заметил. И вот что я ему отписал: "Сэр, в день свадьбы я дам Вам за нее десять тысяч фунтов, но из них, коль скоро ей нет и восемнадцати, а Вам - шестьдесят два, я, с Вашего позволения, вычту пять тысяч; кроме того, Вы ведь не считаете ее дурнушкой; у нее вдобавок много достоинств: она говорит по-итальянски и по-французски, играет на гитаре, Вы же, боюсь, не владеете ни одним музыкальным инструментом, - вот Вам и еще пять тысяч. Так что, полагаю, Вы будете счастливы взять ее на моих условиях". Думаю, мой ответ он воспримет правильно - как решительный отказ. По вине жены моего викария недавно сгорел пасторский дом, и теперь я должен буду как можно скорее его отстроить. Сейчас, однако, у меня средств нет. Скажу по секрету, я счастлив, когда у меня в кармане нет ни единого шиллинга, ибо, когда он есть, мне никогда не назвать его своим. Прощайте, мой дорогой друг, - желаю Вам быть более здоровым, чем я. Чтобы у Вас было больше здоровья - но не больше задора, ибо это невозможно. Искренне Ваш

Л. Стерн.

Джону Холлу-Стивенсону

Коксуолд, 15 июля 1766

У тебя такая нежная совесть, мой дорогой кузен Антонио, она так мучается от тобой содеянного, что ты бы наверняка попал на небеса, если б туда брали острословов, в чем у меня имеются некоторые сомнения, - и это при том, что всем нам (в том числе и мне) принадлежит в этой жизни немало если не добрых дел, то уж верно добрых словечек. Так вот, дьявол, существо, как ты знаешь, злобное, словечки эти мимо ушей не пропустит, и поэтому я глубоко убежден, что если нас не возьмут на небеса, то исключительно по наущению дьявола, и что только дьявольскими кознями можно объяснить то обстоятельство, что ты, дорогой мой Антонио, прислушиваешься к мнению критиков вместо того, чтобы, не казнясь и не терзаясь попусту, поступить с их трудами так же, как поступил царь с книжным свитком Иегудия. Да простят меня небеса, ибо я выступаю одновременно и в роли Кунастрокия, и Соломона.

С тех пор, как мы расстались, тысячи самых ничтожных мелочей (и даже меньше, чем мелочей) постоянно выхватывают перо у меня из рук; но сегодня я взялся за дело всерьез и не выпущу пера до Йоркских скачек, если только дьявол, воспользовавшись Вашим раскаянием, не соблазнит Вас отправиться в Скарборо. Если же Вы забудете хотя бы на неделю о Ваших невзгодах, сумеете отшутиться от всех напастей, то тогда я провозглашу: "Ессо lo il vero Pulchinello! {"Вот настоящий Петрушка!" (ит.)} Тогда я - к Вашим услугам; сообщите только заранее о Ваших планах - "как", "когда", "где", - ибо я вновь на колесах: К. оставил мне свой экипаж, и теперь, всякий раз когда я возношу молитву Господу, я об этом вспоминаю. Итак, пиши мне, Антоний, дабы я знал, где ты творишь, чего, боюсь, не делал ты уже много-много лет.
Да благословит тебя Бог, дорогой кузен,

любящий тебя Л.С.


Лидии Стерн

Олд-Бонд-стрит, 23 февраля 1767

Итак, моя Лидия, твоя мать и ты вновь возвращаетесь из Марселя на берега Сорга. Ты будешь ловить форель - очень тебе завидую. Мне бы тоже хотелось нанести сентиментальный визит на могилу Петрарки; воспетый им Воклюзский источник, судя по твоему описанию, - выше всяких похвал. Рад я и тому, что аббат де Сад соседствует с вами и что он любезно согласился выправить твой перевод моих Проповедей. Продолжай, моя дорогая девочка, в том же духе - перевод будет для меня прекрасным подарком... Не пойму только, почему не "Дом скорби"? Эта проповедь - одна из лучших Но вернемся к твоему письму. Я не желаю знать, какой суетливый болван разболтал твоей матери про миссис Дрейпер. Верно, между нами установились отношения самые дружеские, но и только. Думаю, мне достанет рассудка разглядеть ее недостатки - как, впрочем, и недостатки любой другой женщины. Ответ твоей матери, написавшей, что "она ничего знать не желает и просит больше на эту тему не заговаривать", делает ей честь. Почему ты говоришь, что матери не хватает денег? Покуда у меня есть в кармане шиллинг, девять пенсов из него - ваши, разве нет? Раз я не отказываю в удовольствиях себе, с какой стати стану я экономить на ваших?! За "Сентиментальное путешествие" сажусь еще до возвращения в Коксуолд - я задумал нечто совершенно новое, неизбитое. Жаль, что тебя нет со мной - я бы познакомил тебя с одной из самых прелестных и благородных существ, моей новой знакомой; я имею в виду не миссис Дрейпер, а миссис Джеймс, жену одного из самых достойных мужей на свете. Я высоко ценю их обоих Письмо получилось длинным - пиши скорей и никогда не перечитывай то, что написала; если будешь писать, как пишется, значит, будешь писать хорошо... Надеюсь, твоя мать излечилась от малярии - я послал ей настойку Хаксема на коре хинного дерева. Закажу тебе новую гитару - раз старая сломана.
Любящий тебя, Лидия,

Л. Стерн.


Мистеру и миссис Уильям Джеймс

Олд-Бонд-стрит, 22 апреля 1767

Я искренне тронут, дорогие мои мистер и миссис Джеймс, вашей дружеской заботой и тем интересом, который вы столь любезно проявили к моему здоровью. Ничего хорошего рассказать о себе не могу: ночь я провел в сильном жару, мой врач велел мне лечь в постель и не вставать, покуда не будет заметных изменений к лучшему. Мне стало плохо, как только я вернулся к себе, и врач говорит, что всему виной потогонное, а также то, что я вышел в воскресенье на холод, - но он ошибается: лекарство это действует на меня хорошо... Вчера у меня было кровотечение, и сегодня тоже, и я бы наверняка отдал Богу душу, если б дружеская забота с Джерард-стрит не полила бальзамом ту кровь, какая еще осталась... Боюсь, бальзам этот (а также дружеские чувства к вам) станут последним приятным ощущением, с каким мне предстоит расстаться... Если же я все-таки выкарабкаюсь и мне достанет сил выйти из дому и плюхнуться в экипаж, первым моим визитом будет визит истинной благодарности - надеюсь, вы догадались, к кому. Посылаю вам с этим письмом тысячу благословений. Да хранят вас обоих небеса. Прощайте, мой дорогой сэр, моя дорогая мадам.
Навечно обязанный вам

Л. Стерн.

Сэру Уильяму Стенхоупу

Коксуолд, 19 сентября 1767

Мой дорогой сэр,
возможно, Вы самое чудное существо во всей вселенной. Почему, скажите на милость, Вы смеетесь над тем, что я Вам написал? Я сказал, что каждое утро бросаюсь в лоно Венеры (имея в виду море), а Вы из этого заключили, что я ныряю в постель к женщине. Для Вас главное - тело, для меня - разум. Я написал весьма причудливое письмо одной даме, где, кстати, тоже рассуждал о теле и душе; я писал, что она возвысила меня в моих собственных глазах, когда призналась, что принадлежит мне больше, чем любая другая женщина, - однако, учтите, это не дама с Бонд-стрит и не та дама, что ужинала со мной на Бонд-стрит запеченными устрицами и прочими деликатесами; с ней я никогда не ездил tete-a-tete в Солт-Хилл... Но довольно этой чепухи. Прошлое в прошлом - и я себя ни в чем не виню. А Вы? Можете сказать то же самое про себя? Клянусь, что нет. "Вы знаете, что такое чувство!" Что ж, это знает и мой кот, когда слышит, как кричит на чердаке кошка. Но кошачьи концерты мне отвратительны. Я с большей охотой разожгу слабый огонь в другом, чем дам сильному пламени разгореться в себе. Итак, призываю небеса в свидетели: после всех этих badinage сердце мое невинно - и проделки моего пера ничем, решительно ничем не отличаются от того, что я делал в детстве, когда садился верхом на палку и вскачь уносился прочь... Все дело в том, что не я вожу пером, а перо водит мной... Сами виноваты, если удобряете почву мергелем. Раньше я сам сдуру срезал и сжигал дерн для удобрения - только намучился, да еще выложил двести фунтов. Будь оно проклято, это земледелие (сказал я себе) - но попробую, если окажется, что пером я владею хуже, чем лопатой... Кончилось все тем, что я совершенно вышел из себя и вдобавок решил, что тачка с дерном обошлась мне слишком дорого...
Желаю Вам во всех ваших начинаниях руководствоваться собственным здравым смыслом, ибо благоприобретенный опыт - это дьявол во плоти. Прощайте, прощайте!
Преданный Вам

Л. Стерн.

Сэру Уильяму Стенхоупу

Коксуолд, 27 сент. 1767

Дорогой сэр,
в Скарборо Вы прибыли, когда весь свет оттуда уехал, - но Вы ведь существо непредсказуемое, а потому добавить тут нечего. Вы хотите, чтобы в Скарборо приехал и я, да еще прочел Вам сочинение, которое пока не закончено, - к тому же у меня есть и другие планы. Моя жена будет здесь через три-четыре дня, и я должен быть на месте, а не потеряться в пустыне. Увидеться же с Вами у Блаута готов со всей душой: буду хохотать и пить вместе с Вами свой ячменный отвар. Встретив жену и дочь и сняв им дом в Йорке, я тут же еду в Лондон, где Вы обычно проводите весну, - и тогда мое "Сентиментальное путешествие", смею надеяться, убедит Вас, что чувства мои идут от сердца и что сердце это не самого худшего образца. Хвала Господу за мою чувствительность! И, хотя из-за нее я часто оказывался несчастным, я ни за что не променяю ее на все те удовольствия, которые когда-либо испытывал самый вульгарный сенсуалист. Напишите мне, когда будете в Йорке - познакомитесь с женой и дочерью. Всегда Ваш, дорогой сэр,

Л. Стерн.

Ханне

Коксу олд, 15 ноября 1767

Будьте так добры, Ханна, передайте эти два письма Фанни, а Фанни отдаст сестре то, что причитается ей, а другое возьмет себе... За это, когда я Вас увижу, Вы получите от меня поцелуй. Так-то вот!
...Но у меня есть для Вас и еще кое-что - мое "Путешествие", которое я сочиняю в бешеном темпе и от которого, бьюсь об заклад, Вы будете плакать так же громко, как я смеялся. Если ж нет, я брошу сочинять для души и буду писать для тела.
Именно так я и пишу сейчас, Ханна! Но Вы - хорошее тело, а оно стоит доброго десятка мелких душонок.
Поверь,
я - твой.

Л. Стерн.

Графу...

Коксуолд, 28 ноября 1767

Милорд,
с величайшим удовольствием берусь за перо, дабы поблагодарить Вашу милость за интерес к Йорику - "Сентиментальное путешествие" изнурило его и духовно, и телесно. Верно, всякий сочинитель должен почувствовать себя сам, иначе его не сможет почувствовать читатель, - но я рассыпался под напором собственных чувств, мои мозги и тело нуждаются в подкреплении, а потому двадцатого числа следующего месяца, пробыв неделю в Йорке, я отправляюсь в город. Я мог бы, конечно, утешиться присутствием жены (которая приехала из Франции), но я ведь уже давно поумнел - что бы там Ваша милость ни говорила... Из-за того, что я написал "Тристрама Шенди", мир почему-то вообразил, что во мне от Шенди больше, чем есть на самом деле. Мы живем в прекраснодушном мире: чего только о нас не думают, какими только красками не рисуют. Одна весьма достойная особа прибыла три года назад в Йорк по пути в Скарборо, я имел честь быть с ней знаком и ее сопровождал. Все дамы очень заинтересовались, кто она такая, и я их любопытство удовлетворил: "Представьте, милые дамы (сказал я), это - моя любовница, ее мне порекомендовала моя супруга; больше того, она выписала мне ее из Франции"...
Надеюсь, милорд, книга доставит Вам удовольствие, и тогда труды мои не будут вовсе бесполезными. Если и это сочинение не сочтут целомудренным, то пусть Господь сжалится над теми, кто его читает, - фантазия у них, как видно, поистине искрометная!.. Надеюсь, милорд простит мне столь краткое послание? Могу лишь в заключение добавить то, что Вам уже давно известно: к Вам, милорд, я питаю чувства благодарности и дружбы.
Преданный Вам

Л. Стерн.

P. S. Если Ваша милость окажется весной в Лондоне, я буду счастлив познакомить Вас с моими друзьями с Джерард-стрит. Вы по достоинству оцените мужа и окажете честь жене. Она - полная противоположность большинству представительниц прекрасного пола; они преследуют цели самые разные, она - лишь одну: угодить своему супругу.

Доктору Джону Юстасу

Лондон, 9 февр. 1768

Сэр, сию минуту получил Ваше любезное письмо, а с ним изящную трость в шендианском духе, за что выражаю Вам огромную благодарность. Трость Ваша - шендианская в том смысле, что у нее не одна ручка, а несколько; разница же между Вашей тростью и моей книгой в том, что, опираясь на Вашу трость, берешься за ручку, сообразуясь с удобствами, а читая "Тристрама Шенди", подбираешь "ручку" сообразно страстям, невежеству и чувствительности. В человеческом стаде так мало истинного чувства, что я был бы рад, если б парламент принял закон, по которому, когда выходит книга, раскрыть ее имеют право лишь люди здравомыслящие. Мало того, что писатель сочиняет свой труд, - он еще должен отыскивать тех, кто этот труд поймет. Мир, впрочем, отнесся к моему сочинению снисходительно, все здешние знаменитости его хвалят, а тот интерес, который книга вызвала во Франции, Италии и Германии, вынудил одних перечитать ее, другие же, чтобы не ударить лицом в грязь, сочли за лучшее отозваться о ней положительно. Необращенными остались лишь несколько тартюфов, чья похвала только бы ее опозорила.
Я горжусь, сэр, что такой человек, как Вы, с самого начала был на моей стороне; но ведь не в нашей власти оценить юмор; это - дар Божий, и, кроме того, истинный ценитель половину удовольствия получает не от книги, а от себя; собственные его мысли приводятся в действие теми, которые он почерпнул у автора, они настолько с авторскими соотносятся, что он, можно сказать, читает не книгу, а себя самого.
Через неделю я закончу два тома сентиментальных путешествий мистера Йорика по Франции и Италии. Но, увы! Ваш корабль подымет паруса на три дня раньше, лишив меня тем самым удовольствия послать это сочинение Вам, дорогой сэр, в знак огромной благодарности за ту честь, которую Вы мне оказали, равно как и истинного уважения.
Ваш преданный и покорный слуга

Ло. Стерн.

Миссис Монтегю

Лондон, март 1768

Столь своевременное добросердечие записки дорогой миссис Монтегю исторгло то, чего не смогли исторгнуть ни болезнь, ни несчастья. Да, вы угадали - слезу, которую я счел за лучшее смахнуть, дабы ко мне вернулось зрение и я смог сказать ей: письмо это тронуло меня куда больше, чем если б она прислала уведомление о передаче права на владение ее имуществом, а также (что бы я оценил еще выше) - на владение ее умом и талантом... В моем положении (как и в положении любого другого) доброе слово или взгляд покоряет навечно - говорю об этом так, словно не был покорен Вами прежде... Но я умею противостоять злу, - et quand je serai mort, on mettra mon nom dans le liste de ces heros, qui son morts en plaisantant {И когда я умру... мое имя войдет в число тех героев, что умирали с шуткой на устах (фр.).}.
То, к чему Вы проявили столь пристальный интерес, дорогая мадам, я не могу ни скрыть, ни оспорить, хоть я и стремился сделать из этого несчастья великую тайну. Да, я болен, очень болен - и все же я в полной мере ощущаю свое существование, а также - нечто вроде откровения, которое говорит мне: "И буду жить", - и тем не менее "Сделай завещание для дома твоего".
О! Я завидую Скаррону - впрочем, это гнусная ложь, ибо когда пришло Ваше прелестное письмо, я писал одно презабавное сочинение, которое, если только не помру, обязательно в неделю закончу... Нет, Вы объясните мне, как удавалось Сервантесу писать свою изящную и смешную сатиру в мрачном и сыром застенке; как, превозмогая боль, творил Скаррон; и как бедный каноник сумел создать "Способ выйти в люди"...
Последний пример имеет ко мне отношение самое непосредственное... У всех у них были, как видно, какие-то отклонения, или же во всех нас, когда мы находимся в доме рабства, начинает бить некий неведомый источник... Простите мой слабый мозг за все эти бредни и, дабы укрепить сей непрочный механизм, пришлите мне, любезная леди, немного студня... Мне тягостны все те, кто меня опекает, но с их помощью я надеюсь через 2-3 дня прочесть Вам заутреню... Поверьте, мадам, ни один верующий не приблизится к Вашему алтарю с более незапятнанным подношением, чем
Ваш преданный и покорный слуга

Л. Стерн.

Лидии Стерн

Олд-Бонд-стрит.Март 1768

Моя дорогая Лидия, ты пишешь, что все в Йорке восхищены моим "Сентиментальным путешествием", - скажу без ложной скромности: ничуть не меньше восхищаются книгой и здесь. Но что мне до этого? Болезни душат меня, и в горячечной груди твоего отца нет больше места тщеславию... Но не тревожься, я не поддамся - и первого мая буду с вами обеими. Впрочем, скрыться от болезни надолго мне не удастся, дитя мое, - разве что спокойное, размеренное существование и умиротворенность восстановят мои силы... Твое письмо меня озадачило... Как же мало должна она разбираться в моих чувствах, чтобы сказать тебе, что в случае если я ее переживу, я передам тебя в наследство миссис Дрейпер! Нет, моя Лидия! Тебя я доверю той, чьим добродетелям ты должна подражать... я так часто говорил с тобой о ней, писал тебе про нее. Только у нее научишься ты быть верной женой, нежной матерью и преданным другом, ты не сблизишься с ней до тех пор, покуда не пропитаешься молоком сердечных чувств и не умеришь свой пылкий нрав, коим владеешь в очень малой степени. Сия благородная особа не вынудит мою бедную Лидию бежать в поисках защиты в Индию, в ее силах оказать ей покровительство, причем куда более надежное, здесь, в Англии... Думаю, впрочем, что твоя мать меня переживет. Но не отягощай ее чувств своими дурными предчувствиями. Я послал тебе бусы и пряжки - то же и твоей матери. Нет такого желания моей девочки, которого бы ее отец, если только это в его силах, не исполнил бы. Но то, что достается тебе, должно, по справедливости, достаться и твоей матери... Меня ни на минуту не оставляют одного. Доброта моих друзей неизменна... и все же как бы мне хотелось, чтобы за мной ухаживала ты, - но этого я лишен. Пиши мне по меньшей мере два раза в неделю. Да благословит тебя Бог, дитя мое,
Твой, всегда твой
Любящий отец

Л.С.


Миссис Уильям Джеймс

Вторник. Лондон. 15 марта 1768

Ваш бедный друг едва может писать - на прошлой неделе он чуть было не отправился на тот свет от плеврита: в четверг мне пускали кровь трижды, а в пятницу оттягивали ее пластырем... Врач уверяет, что мне лучше; Бог его знает, мне сильно не по себе, и даже если я и пойду на поправку, силы ко мне вернутся не скоро. Не написал и половины письма, а уже вынужден прерваться - устала рука. Вчера меня навестил мистер Джеймс - к моей огромной радости, он много говорил о Вас, я же свои чувства держал при себе. Пожалуйста, дорогая миссис Джеймс, попросите его прийти завтра или послезавтра, ибо, боюсь, жить мне осталось немного дней, а может, и часов. Если мне станет хуже и я в этой борьбе потерплю поражение (я пал духом, а это дурной знак), - не рыдайте, моя дорогая, слезы Ваши слишком драгоценны, чтобы меня оплакивать; соберите их лучше в бутылку и не вынимайте пробку. Дражайшая, добрейшая, благороднейшая и лучшая из женщин! Пусть здоровье, мир и счастье всегда будут с Вами... если я умру, храните меня в своей памяти и забудьте те глупости, которые Вы так часто осуждали, - ведь делал я их сердцем, а не головой. Если же моей Лидии понадобится мать, могу ли я надеяться, что Вы (если она останется сиротой) приласкаете ее? Вы - единственная женщина на земле, которой я могу ее доверить. В письме двухнедельной давности я написал ей, кем Вы можете для нее стать. Мистер Джеймс будет ей отцом, он защитит ее от любых напастей, ибо в руке у него шпага, которой он служил отечеству и которой сумеет распорядиться, дабы защитить невинное дитя. Препоручите меня его заботам, подобно тому, как я препоручаю Вас Тому, кто не даст в обиду все хорошее и доброе в этом мире... Прощайте, Вас и мистера Джеймса горячо благодарит Ваш несчастный и любящий друг

Л. Стерн.



Письма к Элизе

Лондон, конец января 1767

Вместе с этим письмом Элиза получит мои книги: "Проповеди" идут от самого сердца, хотя и остались без названия; остальные - от головы; к тому, как их примут, я отношусь более безразлично...
Не знаю, как это получилось, - но я полувлюблен в Вас. Пора бы влюбиться и полностью, ибо никогда прежде ни одна представительница прекрасного пола не производила на меня большего впечатления.
Итак, прощайте.
С признательностью (чтобы не сказать с любовью)

Л. Стерн

Лондон, февраль 1767

Хотя в половине первого я навещу Вас, Элиза, я не успокоюсь, пока не узнаю, как Вы себя чувствуете. Пусть же прелестное твое личико осветится улыбкой, как сегодняшнее утро осветилось солнцем. Я очень опечалился, услышав вчера, что Вы захворали; и огорчился, что Вы не пустили меня к себе. Помните, моя дорогая: друг имеет те же права, что и врач. В этом городе (возразите Вы), это не принято. И что с того? Изысканность и благопристойность соблюдают бездушные правила этикета далеко не всегда.
Я иду завтракать, но к одиннадцати вернусь в надежде прочесть одну строчку, написанную твоей рукой: "Мне лучше и я буду рада увидеть своего Брамина".

9 утра.

Лондон, март 1767

Твое письмо, Элиза, я получил вчера вечером по возвращении от лорда Батхерста, где я обедал и где меня слушали (о тебе я говорил целый час без перерыва) с таким интересом и вниманием, что добрый старик трижды пил за твое здоровье, и, хотя ему уже восемьдесят пять, он говорит, что надеется дожить до того дня, когда его познакомят с моей прелестной ученицей из Индии, которая, он убежден, затмит всех жен самых богатых набобов - и не только внешне, но (что гораздо важнее) и внутренне. И я надеюсь на то же. Этот аристократ - мой старый знакомый. Представьте, он всегда покровительствовал людям умным и талантливым; за его столом сиживали и Аддисон, и Стил, и Поуп, и Свифт, и Прайор, и многие другие... Впервые он подошел ко мне, когда я находился при дворе принцессы Уэльской, и представился столь же оригинально, сколь и вежливо: "Хочу познакомиться с Вами, мистер Стерн, однако и Вы должны знать того, кто выражает это желание. Вы, вероятно, слышали, - продолжал он, - о старом лорде Батхерсте, которого эти ваши Поупы и Свифты так воспевали и превозносили. Прожив всю жизнь с великими людьми, похоронив их и отчаявшись найти им равных, я уже несколько лет перестал вести записи и забросил свои книги, вознамерившись никогда больше их не раскрывать. Вы, однако, разожгли во мне желание, прежде чем я умру, открыть их вновь, что я сейчас и делаю; а потому прошу Вас отобедать со мной у меня дома". Этот лорд - чудо природы: в свои восемьдесят пять он обладает умом и живостью тридцатилетнего. Умение получать радость от жизни и искусство доставлять радость другим сочетаются у него с образованностью, учтивостью и чувством.
То, что рассказывал я о тебе, Элиза, доставляло ему огромное удовольствие; в нашей беседе участвовал еще один, также весьма здравомыслящий джентльмен, и мы с жаром проговорили до девяти вечера. И ты, Элиза, была той путеводной звездой, что направляла и освещала наш разговор! И даже когда я говорил не о тебе, ты все равно целиком заполняла мой ум, согревала все мною сказанное, ибо все это время - говорю не стыдясь - мне очень тебя не хватало!
Пусть же розы вновь вернутся на твои щечки, а рубины - на твои губки! Но поверь мне, Элиза: твой муж (если только это добрый, проницательный человек, во что я искренне верю) заключит тебя в еще более крепкие и нежные объятья, поцелует твое бледное, изможденное лицо с еще большей страстью, чем если б красота твоя цвела пышным цветом. Если же я ошибаюсь, то мне его от души жаль. Странный у него должен быть вкус, раз он не в состоянии по достоинству оценить такое существо, как ты!
Как можешь ты просить прощенья за твое последнее письмо?! Мне оно кажется тем более прелестным, что ты за него извиняешься. Пиши мне и впредь, дитя мое, только такие письма. Пусть они выражают непритязательную беспечность сердца, что во всей своей полноте раскрывается человеку, которого ты должна чтить, которому должна доверять. Такое письмо, Элиза, пишу тебе и я, и такой жизнью - безыскусной, полной любви - я буду жить с тобой, если только Судьба не разведет нас по разным материкам, чего никогда не переживет
навсегда преданный тебе

Брамин.

Лондон, март 1767

Дражайшая моя Элиза!
Сегодня утром начал я новый дневник; ты увидишь его, ибо, если я не доживу до твоего возвращения в Англию, он останется тебе в наследство. Эта страница - печальная, но будут и веселые; если только я смогу писать тебе письма, то встретятся среди них и радостные; боюсь только, что дойдут до тебя лишь немногие! А впрочем, можешь быть спокойна: с каждой почтой будешь ты получать что-нибудь в этом роде - до тех пор, пока не махнешь рукой и не велишь никогда больше тебе не писать.
Как Вы поживаете? Какую силу духа вложили в Вас небеса? Как Вы устроились, моя дорогая? Все ли в порядке? Пишите мне, ничего не утаивая, обо всем. Если же попутный ветер Вас задержит, я приеду к Вам вместе с Джеймсами, можете не сомневаться. В самом деле, Элиза, знай я, что могу оказать Вам услугу, сделать для Вас доброе дело, - и я бы с радостью прилетел к Вам, как на крыльях. Господь милостивый! Прояви снисхождение к бедной крошке, сохрани ее от любых потрясений. Сейчас, кроме Тебя одного, защитить ее некому! Спаси ее от всех напастей, ниспошли ей наконец утешение!
Надеюсь, Элиза, молитва моя будет услышана, ибо, сдается мне, небо, когда я смотрю на него, улыбается мне в ответ. Я только что вернулся от нашей доброй миссис Джеймс, где три часа кряду только о тебе и говорил. У нее есть Ваш портрет, и он ей нравится, но Мэриотт и некоторые другие находят, что портрет, принадлежащий мне, лучше, выразительней. Но что он в сравнении с оригиналом?! Я бы сказал так: портрет, который висит у миссис Джеймс, предназначен для света; мой же способен доставить удовольствие лишь очень искреннему другу или же сентиментальному философу. На первом Вы вся - улыбка, Вы разодеты в шелка, жемчуга и горностаи; на втором - просты, как весталка; там Вы такая, какой Вас сотворила природа, - образ, на мой вкус, куда более естественный и привлекательный, чем миссис Дрейпер, красующаяся, покоряющая поклонников пышными своими нарядами, с блеском в глазах и с ямочками на щеках и подбородке А теперь позвольте мне сказать Вам правду, которую, впрочем, я Вам, кажется, уже говорил. Когда я увидел Вас впервые, Вы не вызвали во мне ничего, кроме сострадания; внешность Ваша показалась мне вовсе непримечательной. Покрой Вашего платья (пусть и модного) портил Вас... ничто не может повредить Вам более, чем желание покрасоваться. Вы не красивы, Элиза, лицо Ваше не способно привлечь и десятой части тех, кто на Вас смотрит; Вы - нечто большее; скажу, как на духу: никогда прежде не приходилось мне видеть лицо столь же умное, столь же одухотворенное, столь же доброе; не было еще (и не будет) ни одного здравомыслящего, проницательного и чувствительного мужчины, который бы, пробыв в Вашем обществе три часа, не проникся к Вам любовью или дружбой - в том, разумеется, случае, если Вы не станете изображать из себя то, что Вам не свойственно, и предстанете перед ним тем безыскусным существом, каким создала Вас природа. Есть что-то в Ваших глазах и голосе такое, чего нет ни у одной женщины из всех, кого мне случалось видеть, о ком приходилось слышать и читать. Это то пленительное, невыразимое совершенство, что ощутить способны лишь люди самого тонкого вкуса.
Будь Ваш супруг сейчас в Англии, я бы с радостью заплатил ему пятьсот фунтов (если только подобное приобретение можно сделать за деньги), чтобы он разрешил Вам сидеть рядом со мной два часа в день, пока я пишу свое "Сентиментальное путешествие". Уверен, в этом случае книга продавалась бы настолько лучше, что я сумел бы вернуть эти деньги сторицею... За Ваши же портреты, заказанные Ньюнэмами, я не дал бы и девяти центов: на них Вы - надутая, разодетая кокетка. Ваши глаза и овал лица (совершеннее мне видеть не приходилось), что способны поразить самого бесстрастного судью, ибо это истинное творение Господа, краше которого я не видал нигде на свете, - обесцениваются притворной улыбкой на одном и гримасой на другом Буду писать тебе завтра снова, лучшая и пленительнейшая из юных дев! Мирной тебе ночи! Да будет душа моя с тобой во все ночные стражи.
Прощай.

Лондон, март 1767

Как бы я хотел, Элиза, чтобы ты смогла отложить свой отъезд в Индию еще на год. Ибо я свято верю, что твой муж никогда не стал бы ограничивать тебя во времени
Элиза, раз ты так тяжко больна, и не помышляй о том, чтобы в этом году вернуться в Индию. Напишите своему супругу - скажите ему всю правду о своем состоянии, и, если муж Ваш столь же благороден и человеколюбив, каким Вы его рисуете, он Вас, безусловно, одобрит. Из самых достоверных источников мне известно, что его недовольство Вашей жизнью в Англии вызвано лишь тем, что он возомнил, будто здесь Вы расточительствуете и наделаете долгов, по которым ему рано или поздно придется платить. Подумать только: богиня приносится в жертву грошовым расчетам! Поверь, дитя мое, если б только приличия мне позволили, я бы возместил ему все связанные с тобой расходы до последнего пенса! С радостью отдал бы я ему все свои средства, все, чем владею, целиком положившись на тот дар, коим наградили меня небеса...
Верно, ты многим обязана своему мужу, чем-то - своей внешности и мнению света, но поверь, поверь, моя дорогая, столь же многим обязана ты и самой себе. А потому, раз Вы по-прежнему больны, возвращайтесь-ка из Дила поскорей. Я буду лечить Вас - и совершенно безвозмездно. Вы - отнюдь не первая женщина, кого я выхаживал, и не без успеха. Я пошлю за женой и дочерью, и они, дабы поправить пошатнувшееся Ваше здоровье, отвезут Вас в Монпелье, на воды в Банкуа, в Спа - куда только пожелаете. Мы будем удить рыбу на берегах Арно, бродить в ее долинах. И если ты будешь (как я не раз уже слышал) стенать: "Я потерялась, я потерялась", - мы непременно отыщем тебя, моя Элиза. Не это ли прописал Вам Ваш врач: "Покой, короткие прогулки, чистый южный воздух Франции или еще более мягкий климат Неаполя - в обществе друзей, людей добрых и ласковых"? Разумный человек! Он определенно проник в Ваши мысли. Он понимает, сколь ненадежны лекарства для существа, ЧЕЙ НЕДУГ ВЫЗВАН ГОРЕСТЯМИ РАССУДКА. Боюсь, дорогая моя, Вы можете довериться в полной мере только времени; пусть же оно даст Вам то, чего заслуживает истинная жрица этой обворожительной богини.
Я горжусь Вами, Элиза, за то, что Вы скрываете от мира такие вещи, которые, откройся они, явились бы Вам панегириком. Истинное достоинство в том и заключается, чтобы, страдая, не искать у мира сочувствия, не обращаться к нему за поддержкой. Вы выдержали характер, мой любезный и вдумчивый друг! Признаться, я начинаю думать, что добродетелей у Вас ничуть не меньше, чем у вдовы моего дяди Тоби. Впрочем, я ничуть не менее пристрастен, чем он в отношении миссис Водмен, и никакой Трим не способен убедить меня в обратном. Ни при каких обстоятельствах! Кстати, о вдовах. Если, Элиза, Вы когда-нибудь овдовеете, умоляю, ни за что не отдавайте руку и сердце какому-нибудь богатому набобу, - я намереваюсь жениться на Вас сам. Моя супруга едва ли долго проживет: она уже раздала все французские провинции - я же не знаю другой женщины, кроме Вас, с которой я мог бы соединить свою судьбу после ее смерти. Верно, если исходить из состояния моего здоровья, мне - девяносто пять лет, а Вам - двадцать пять: разница довольно солидная, - но нехватку здоровья я возмещу умом и добронравием. Никакой Свифт так не любил свою Стеллу, Скаррон - свою Ментенон или Уоллер - свою Сакариссу, как я буду любить и воспевать тебя, моя Богом избранная жена! Все эти громкие имена уступают твоему, Элиза. Скажите же, что принимаете мое предложение, что оно делает Вам честь и что Вам, как и известному персонажу из "Спектейтора", доставит больше радости надевать домашние туфли старику, чем иметь дело с веселыми, сластолюбивыми и молодыми. Прощай, моя Simplicia {Простушка (лат.).}!

Лондон, 30 марта 1767

Моя дорогая Элиза!
Я находился на самом краю смерти. Последний раз, когда я Вам писал, я был болен не на шутку и знал, что мне угрожает... Опасения мои подтвердились, ибо через десять минут после отправления письма бедный Йорик буквально развалился на части: в груди у меня лопнул сосуд, и я не мог до четырех утра остановить кровь, которой перепачканы теперь все твои индийские носовые платки. Мне казалось, что кровь хлещет из самого сердца. Заснул я от слабости. В шесть я проснулся и обнаружил, что рубаха у меня залита кровью. Мне снилось, будто я сижу в полной прострации, ты входишь в комнату с шалью в руках и говоришь, что дух мой прилетел к тебе в Дил сообщить о моей незавидной судьбе и что ты явилась узнать, какую помощь может оказать мне твоя дочерняя привязанность, а также получить мое благословение и принять мой последний вздох. С этими словами ты приложила шаль к моей груди и, опустившись на колени, взмолилась, чтобы я обратил на тебя внимание. Я пробудился - но в каком виде! О мой Бог! "У Тебя исчислены мои скитания; положи слезы мои в сосуд у Тебя....... Дорогое дитя! Ты всегда у меня
перед глазами! Ты постоянно присутствуешь в моем воображении: обнимаешь слабые мои колени и подымаешь прекрасные свои глаза мне в утешение; и, когда я говорю с Лидией, слова Исава, произнесенные тобой, постоянно звучат в моих ушах: "Отец мой! благослови и меня". Посылаю тебе, дитя сердца моего, свое благословение!
Сейчас кровотечение совершенно остановилось, и я вновь ощущаю прилив жизненных сил, а потому не тревожься, Элиза, я знаю, я поправлюсь. Позавтракал я с аппетитом и пишу тебе с радостным чувством, что "все кончится ко всеобщему удовольствию". Утешайся же тем, "что лучшие из людей (как сама ты изящно выразилась) не могут, что бы ни произошло, создать такую цепь событий, которая бы стала источником несчастий для Того, кто за них в ответе". Наблюдение это весьма уместно, в высшей степени здраво и сформулировано на редкость точно. Хорошо бы мне запомнить его слово в слово. Кто, скажите, научил Вас, Элиза, так складно писать? Вы, вне всяких сомнений, этим искусством овладели. Когда я буду сидеть без денег и слабое здоровье не даст моему дарованию проявиться в полной мере, я напечатаю Ваши письма в виде законченных эссе, написанных "несчастной дамой из Индии" Я показал Ваши письма миссис В. и половине всех литераторов в городе. Надеюсь, Вы на меня за это не рассердитесь - я имел в виду оказать Вам честь... Вы даже не можете себе представить, как растет число ценителей Вашего эпистолярного таланта, а ведь они не знают прочих Ваших дарований. Остается только гадать, где сумела ты приобрести столько грации, столько доброты, столько разнообразных достоинств. Природа, несомненно, потрудилась над тобой так, как не трудилась ни над кем другим, ибо ты (и не только в моих глазах) - лучшее и совершеннейшее из ее созданий.
Итак, это последнее письмо, что ты от меня получишь: "Граф Четемский" (о чем прочел я в газетах) уже прибыл в Дил, и ветер, насколько мне известно, дует теперь попутный. А потому, благословенная, прими мое последнее, последнее прости! Храни память обо мне, думай о том, как высоко я ценю - нет, горячо люблю тебя; помни, что ты для меня. Прощай, прощай! И, прощаясь, позволь дать тебе один совет - на этот раз он будет краток. Всего два слова:

ЧТИ СЕБЯ

P. S. Пусть же сопровождают тебя мои благословения, покой и Гигиея! Возвращайся скорей в мире и довольстве и освети мою ночь! Твое отсутствие я буду оплакивать последним - и первым радоваться твоему возвращению...
ПРОЩАЙ!


далее: ПРИМЕЧАНИЯ >>

Лоренс Стерн. Письма
   ПРИМЕЧАНИЯ


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация